Чужие петлицы - Роман Тард

* * *

Богородицкое горело с краю. Не всё — один порядок изб, подожжённый снарядом, и горел вяло, на сырости.

Штаб они нашли на другом краю, в школе. Узнали по проводам, сбегавшимся к крыльцу, и по тому, как у крыльца жгли бумаги.

Жгут бумаги — значит, уходят. Значит, успели почти впритык.

У крыльца их остановил часовой. Воронин показал предписание — то, московское, с печатью, перед которой здесь ещё открывались двери.

— К начальнику штаба. Срочно.

В классе пахло гарью и махоркой. Карты со стен уже сняли. На полу — пепел, битое стекло, брошенный телефон. За столом, не за картой, а просто опершись о столешницу обеими руками, стоял немолодой полковник. Седой, серое лицо, под глазами чернота. Двое суток на ногах, не меньше. Он поднял глаза — тяжело, будто веки весили по пуду.

— Завьялов, — сказал он. — Начштаба. Командующий убит. Член Военного совета убит. — Он перечислял ровно, как сводку. — Связи нет. Что у вас?

— Лейтенант Рябов. Из Москвы. — Воронин шагнул ближе. — Связь налаживать поздно, товарищ полковник. Я за другим. Кольцо смыкается. К утру вас замкнут наглухо. Сейчас на юго-восток, через Богородицкое на Семлёво, ещё есть проход. Узкий. Если выводить — то людей, документы и знамя. И выводить сейчас.

Полковник смотрел на него долго.

— Кто ты такой, лейтенант, чтоб мне приказывать?

— Никто. — Воронин не отвёл взгляда. — Я не приказываю. Я знаю дорогу, которой вы не знаете. Час назад прошёл по ней сам.

Это было правдой. Дорогу он прошёл. Про остальное полковник пусть думает что хочет.

Завьялов выпрямился. Что-то в нём встало на место — то ли поверил, то ли просто ухватился за человека, который говорил «надо» вместо «всё кончено».

— Знамя, — сказал он. — Знамя армии. Если знамя выйдет — армия не вычеркнута. Её соберут заново. — Он повернулся к двери в боковую комнату. — Сошников!

Из боковой шагнул старший лейтенант — молодой, с рукой на перевязи, бледный. Через грудь, поверх шинели, на ремне у него висел брезентовый чехол. Длинный, плоский.

— Знамя при мне, товарищ полковник.

— При тебе и останется. — Завьялов уже застёгивался, уже совал в полевую сумку последние бумаги. — Кто на ногах — стройсь во дворе. Раненых на подводу. Шифры и оперативные — жечь нельзя, берём с собой. Лейтенант — ты ведёшь.

Их набралось немного. Полтора десятка штабных, радист с искалеченной рацией, ездовой, четверо раненых на единственной подводе. Да Сошников со знаменем. Да полковник. Да четверо их.

— Гридя — головным со мной, — раздавал Воронин на ходу. — Дед — замыкающим, гляди за подводой. Лыков — при полковнике, держись знамени, как репей. Понял? Что бы ни было — знамя из глаз не выпускать.

— Понял, — сказал мальчишка. Очки он сунул в карман, и без них лицо у него стало совсем детским.

Вышли в сумерки. Сумерки были на руку — с воздуха не достанут.

Дорогу Воронин держал в голове, как держат верёвку над пропастью: шаг вправо, шаг влево — обрыв. Он знал, где смыкается кольцо. Не всё — память давала только крупное, грубый рисунок. Где немец встал тут, за этим вот лесом, он не знал. Это уже добирал чутьём, разведкой, Гридиными ушами.

Дважды ложились. Раз — пропуская поперечную колонну немецких грузовиков с погашенным светом: прокатились в полуверсте, не заметив. Второй — когда впереди, у развилки, ударил пулемёт. Бил не по ним — по кому-то на соседней дороге, — но Воронин увёл группу с развилки в обход, низом, вдоль ручья, и пулемёт остался в стороне.

— Командир, — выдохнул Гридя, когда выбрались. — А ну как там, у Семлёва, уже немец?

— Может, и немец, — сказал Воронин. — Тогда будем драться. Но пока — нет. Туда он раньше утра не дойдёт.

Он не знал этого наверняка. Он помнил рисунок — а в рисунке у Семлёва до утра было пусто. На рисунок он и поставил. Других ставок не было.

Горловина оказалась там, где он и держал её в памяти: между двумя гривами леса, по низине, по гати, проложенной местными ещё бог весть когда. По гати уже шли — молча, густо, не их одни. Вся окрестная беда вытекала тонкой струйкой в эту единственную дыру, и дыра вот-вот должна была закрыться.

— Не растягиваться! — Воронин подгонял своих и чужих. — Подводу — на руки, если станет! Шире шаг!

Подвода стала на середине гати. Левое колесо ушло в жижу по ступицу. Раненые застонали.

— Дед! — Воронин уже был там. — Под колесо!

Навалились вчетвером. Ездовой хлестнул лошадь. Гать чавкнула, не пустила.

— Знамя — вперёд! — крикнул он Сошникову. — Не ждать! Лыков, с ним!

Поднажали ещё. Подвода нехотя выдралась из жижи. Поехала. Струйка людей снова потекла.

Сзади, на гати, завяз кто-то чужой — и остался завязшим. Им было не до чужих. Каждому хватало своего.

Прошли гать. Прошли низину. За низиной начинался лес — уже не мешок, уже свобода, хоть и относительная, лесная, на одну ночь. Воронин обернулся.

Позади, там, откуда они вышли, в темноте перекатывался гул. Глухой, ровный, со всех сторон сразу. Так гудит не бой. Так гудит закрывшаяся крышка.

— Всё, — сказал Дед, поравнявшись. Он тоже обернулся. — Замкнуло, командир. Чуешь? За нами замкнуло.

— Чую, — сказал Воронин.

Они вышли. Последними из тех, кто ещё мог выйти этой дорогой.

* * *

К рассвету отошли в лес версты на три и стали — не лагерем, а просто упали там, где встали ноги.

Развели костерок в яме, под елью, чтоб не видно было сверху и со стороны. Грелись по очереди. Завьялов сидел у огня, привалившись спиной к стволу, и не грелся — просто сидел, глядя в пламя тем пустым, прогоревшим взглядом, какой бывает у человека, который двое суток держал на себе непосильное и вдруг получил право ничего не держать. Рядом спал, провалившись, как в яму, раненый Сошников, и брезентовый чехол со знаменем он и во сне не выпустил — прижал к себе локтем здоровой руки, как ребёнка.

Воронин сидел поодаль и считал.

Считать было невесело, но он считал — потому что это была его работа: вычесть из большого малое и честно поглядеть