Чужие петлицы - Роман Тард

на остаток. Они вывели семнадцать человек. Семнадцать живых, и знамя, и две полевые сумки оперативных документов, в которых для штабной работы держалось, может, главное. Семнадцать. А в мешке за их спиной осталось — он знал это число, оно стояло в учебниках того, другого века круглой, страшной цифрой, — осталось столько, что семнадцать рядом с этим числом были даже не каплей. Были ничем. Для тех сотен тысяч он не мог сделать ровным счётом ничего — ни он, ни его краденое знание, ни вся его прошлая жизнь со всеми её погонами и опытом. Знание было бессильно перед таким масштабом, и сознавать это было самое тяжёлое из всего, что выпало ему здесь. Но эти семнадцать он вынул из мешка своими руками.

Он перебирал их в уме поодиночке, этих семнадцать, потому что цифра была безлика, а правдой были люди, которых он за ночь успел разглядеть и запомнить: пожилой шифровальщик с трясущимися от усталости руками, который и на привале не выпустил из-под локтя свою опечатанную сумку; молоденький телефонист, всю дорогу тащивший на спине бесполезную теперь катушку с проводом, потому что бросить казённое имущество было для него страшнее, чем погибнуть; ездовой, немой от пережитого, который правил подводой с ранеными так бережно, будто вёз не людей даже, а собственную совесть; и сам Завьялов, выгоревший дотла, но донёсший до этого костра и людей, и знамя. Каждый был не дробью в страшном итоге, а живым человеком, которого этой ночью провели по единственной не закрывшейся тропе. Семнадцать. Не цифра — семнадцать.

— О чём думаешь, лейтенант? — Завьялов глядел на него через костёр. Голос у полковника был сиплый, выгоревший. — Лицо у тебя… не по годам лицо.

— О том, что мало вывели, товарищ полковник.

— Мало. — Завьялов кивнул, и в этом его кивке не было ни утешения, ни спора — одна усталая правда. — Мало, лейтенант. Армию я не вывел. Армию я там оставил. — Он помолчал, глядя в огонь. — А знамя — вынес. Стало быть, не всё там оставил. Будет куда вернуться знамени — будет и армия. — Он перевёл взгляд на спящего Сошникова, на прижатый к боку чехол. — Этого мальчишку наградить надо. И тебя. Дойдём — напишу.

— Не за что, товарищ полковник.

— За семнадцать живых душ, лейтенант, — есть за что. — Завьялов прикрыл глаза. — Ты молодой ещё. Ты этой цены потом не забудешь, поверь старику. Кто такую ночь пережил, тот её до могилы носит.

Воронин не ответил. Он-то знал, что носит уже не одну такую — носит их столько, что давно сбился со счёта, в двух жизнях сразу. Но сказать этого было нельзя, и он промолчал, и молчание сошло за молодую немногословность.

Светало. Серое, мокрое, медленное октябрьское утро вставало над лесом, и в этом свете он впервые за ночь разглядел лица своих. Гридя, привалившись к Лыкову, спал сидя, открыв рот, и во сне был совсем мальчишкой, нескладным пермским парнем, которому бы в техникуме сидеть, а не тут. Лыков не спал — сторожил, и на тонком его лице, сером от усталости, уже не было того детского, что мелькнуло вчера, когда он сунул в карман очки: что-то в нём за эту ночь сдвинулось и обратно уже не встанет. Дед сидел у самого костра, подкармливал огонь по веточке и глядел в него спокойно, как умеют глядеть только те, кто видел уже всё и знает, что переживёт и это. На всех четверых лежал один и тот же налёт — не грязь и не небритость, а та копоть месяцев, что не смывается с лица водой. Их было четверо, и все четверо были живы, и после такой ночи это само по себе значило больше, чем у судьбы вообще можно было просить.

Воронин подбросил в костёр сырую ветку. Она зашипела, занялась не сразу. Впереди была Москва — он знал, что впереди Москва, что немец дойдёт почти до неё, что будут ещё дни хуже этого, и паника, и осадное положение, и что устоит она, удержится на самом последнем краю, — но этого знания он не мог ни с кем здесь разделить, и оно лежало на нём отдельно от всех, как лежало всегда. Он мог только то, что мог. Вывести семнадцать. Дотащить знамя. Довести своих четверых до следующего дня. Малое, доступное, своё.

Он встал, разминая занемевшие ноги. Сошников во сне всё так же держал локтём брезентовый чехол со знаменем. Воронин поглядел на спящих. Пора было поднимать людей: до своих оставалось ещё много дороги, а день уже занимался.

Глава 22

«Подмосковье»

Война, как ни странно, умела затихать.

Их отвели в ближний тыл на третий день после Вязьмы — не наградой за вынесенное знамя, а просто потому, что измотанную группу некуда было пока бросить, и кто-то наверху, в круговороте этих страшных дней, всё же помнил, что и особый инструмент тупится и его надо иногда править. Деревня, в которой их поставили на постой, лежала верстах в полусотне от Москвы, в стороне от большой дороги, и война доходила сюда уже остывшей: глухим гулом за горизонтом, заревом по ночам в той стороне, где был фронт, да редким, высоким, недостижимым гудением немецкого разведчика, чертившего над лесами свои дневные круги. В самой деревне было тихо. Тишина эта стояла нежилая, настороженная — половину изб заколотили и ушли, в оставшихся доживали старики да бабы с малыми детьми, — но всё-таки это была тишина, и Воронин, отвыкший от неё за месяцы, первые сутки прислушивался к ней с недоверием, как прислушиваются к слишком хорошей погоде, за которой жди ненастья.

Изба, в которую их определили, была чистая, выскобленная, с белёной печью и геранью на окнах, и хозяйка её, сухонькая старуха лет семидесяти, ходила вокруг четверых постояльцев тихо и неотступно, как ходят вокруг тяжелобольных. Мужиков в доме не было. Где они были, она не говорила, а спрашивать никто не стал — по нынешним временам не спрашивали, и так понятно. Она топила печь, грела им воду, выставила на стол всё, что было, — варёную картошку в мундире, луковицу, краюху, — и глядела, как они едят, тем долгим, вбирающим взглядом, каким смотрят на чужих сыновей, когда свои далеко.

Под вечер, убирая со стола, она вдруг сказала — ни к кому, в пространство, как говорят сами с собой