Девятиэтажка. Часть 3 - Клим Ветров

И всё же один из атакующих кораблей сумел приблизиться. Потеряв большую часть гребцов и лишившись паруса, он по инерции врезался носом в борт «Варяга». Удар сбил с ног половину экипажа, но опытные корабелы Новороссийска учли такую возможность: борт в этом месте был усилен дополнительным поясом из дубовых брусьев. Прежде чем ромеи успели перекинуть абордажные мостки, на них обрушились фальконеты с верхней палубы, а затем — и «волки» Бабки. Полусотня отборных бойцов в пластинчатых доспехах и с лёгкими щитами за считанные минуты зачистила палубу, не оставив в живых никого, кто оказал бы сопротивление.

Поняв, что битва проиграна, оставшиеся ромейские корабли начали разворачиваться, пытаясь спастись бегством. Но уйти удалось не всем. Лёгкий шлюп-разведчик, словно борзая, бросился в погоню, а два драккара, обогнув строй, отрезали путь отступления ещё двум дромонам. Несколько точных залпов шестифунтовками — и те, спустив вёсла, запросили пощады.

В итоге, меньше чем через час после точного выстрела «единорога» всё было кончено. Четырнадцать ромейских дромонов перестали существовать как боевая сила. Шесть из них пылали, четыре утонули, ещё два оказались захвачены. Лишь паре самых быстроходных удалось уйти, пользуясь тем что у девятиэтажников на всех не хватало «рук».

Сергей, так и простоявший весь бой на носу, опустил бинокль. Озноб прошёл — адреналин сделал своё дело. Рядом стоял Колян, молча глядя на догорающие корабли. Он не шутил и не улыбался. Эта победа далась тяжело, и пусть их технологии в очередной раз доказали своё превосходство, каждый из них понимал: настоящая битва ждёт впереди, у стен великого города. А василевс, получив известие о гибели своей лучшей эскадры, сделает всё, чтобы превратить их триумф в ловушку.

* * *

Потом наступил штиль.

Ветер умер не сразу — он угасал постепенно, словно кто-то прикрывал небесную заслонку. Сперва обвисли кливера на бушприте, и матросы, чертыхаясь, полезли на реи, подбирая парусину, пока она не начала хлопать впустую. Через час море стало зеркальным — ни ряби, ни зыби, только маслянистая гладь до самого горизонта, отражавшая низкое серое небо. Жара повисла в воздухе густым киселём. Смола на палубе размягчилась, и каждый шаг оставлял чёрный след. Гребцы, кряхтя и поминая штиль недобрым словом, расселись по банкам. Весла, коротко всплеснув, вошли в воду, и эскадра, сбросив паруса, превратилась в галерную. Вёсла поднимались и опускались с мерностью маятника, ритм которому задавали неугомонные барабаны.

В итоге, вместо пары дней, до константинопольской бухты добирались четыре.

На третий день Сергей перестал смотреть на часы. Толку от них было чуть — они только раздражали, отсчитывая секунды, которые складывались в пустоту. Он сидел на носу, свесив ноги с бушприта, и следил за дельфинами. Те играли у форштевня, выпрыгивали, блестя мокрыми спинами, и исчезали так же внезапно, как появлялись. Гребцы менялись каждые два часа, но усталость накапливалась не только в мышцах, а еще и в головах. Все притихли. Даже Колян, обычно находивший повод для болтовни, молчал, лениво бросая крошки чайкам.

И когда наконец на горизонте проступили золотые купола, Сергей выдохнул. Ожидание, растянувшееся на эти бесконечные часы и дни, подошло к концу.

И всё бы хорошо, предвкушением горели все, но Солнце начало клониться к закату, а лезть на укрепления ночью, занятие такое себе. Поэтому эскадра, несмотря на близость цели, развернулась, и отошла на пару миль встав в дрейф.

* * *

Командира патрульной галеры звали Никифор. Он был немолод, лысоват, и последние пятнадцать лет только и делал, что гонял вдоль берега контрабандистов, чувствуя себя скорее смотрителем, чем воином. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: та же лёгкая зыбь, тот же скрип уключин, та же мерная, до печенок надоевшая рутина. Он стоял на носу, прихлёбывая из глиняной кружки разбавленное вино, и лениво оглядывал горизонт.

Сперва он подумал, что это мираж. Море заволокло дымкой, и шесть тёмных точек на её границе казались порождением марева. Он проморгался, отставил кружку, приложил ладонь к глазам. Точки выросли и обрели форму — шесть кораблей, уверенно идущих ровненьким строем. Никифор знал все типы судов, что ходили через проливы, но эти не походили ни на один из них.

А что если?..

Он вспомнил всё разом: пьяные речи моряков в таверне о «гремящем огне», о кораблях, что плюются железом и молниями. Вспомнил, как совсем недавно в порту шептались о разгроме норманов. Вспомнил о Херсонесе.

Секунду он стоял, парализованный ужасом. Потом развернулся и, перепрыгивая через скамьи, понёсся к корме.

— К порту! — заорал он, срывая голос. — Греби, сволочь! Греби!

Рабы на вёслах — полсотни измождённых, выбритых наголо фракийцев и болгар — подняли головы. Они не понимали, чего от них хотят. Они привыкли к мерному темпу, к окрикам, но не к таким — визгливым, полным паники. Надсмотрщик, толстый сицилиец, удивлённо поднял брови, но Никифор уже вырвал у него из рук плеть и, оттолкнув плечом, бросился вниз, в духоту гребного яруса.

— Шевелитесь, ублюдки! — закричал он и со всего размаху опустил плеть на ближайшую спину. — Шевелитесь, или мы все сдохнем!

Плеть засвистела, оставляя красные полосы на грязной коже. Рабы, взвыв, налегли на вёсла. Галера вздрогнула, ускорилась. Никифор, хрипя и обливаясь потом, шёл по проходу, стегая налево и направо, уже не разбирая, кто перед ним — здоровый или больной, виноватый или нет. Он видел перед собой только эти шесть точек на горизонте, и чем ближе они подходили, тем громче он орал и тем яростнее бил.

— Наддай! Наддай, падаль!

Вскоре, галера, со скоростью с какой не ходила в свои лучшие времена, влетела в гавань, едва не протаранив рыбацкий баркас.

Глава 25

Царьград

Весть принёс логофет дрома. Он вошёл без доклада — случай неслыханный, — и василевс, ещё не успевший осушить руки после умывания, понял всё по его лицу.

— Говори.

— Эскадра на рейде, — выдохнул логофет, и голос его дрогнул. — Шесть вымпелов.

Василевс медленно опустился на край мраморной скамьи. Шесть вымпелов. Всего шесть. Против великого города, против его стен, его флота, его гвардии. По-хорошему, он должен рассмеяться и приказать выпороть гонца за глупую шутку. Но ему было не смешно. Он давно предполагал, что они придут. А уж когда узнал о гибели эскадры Куркуаса… Четырнадцать дромонов, лучшие варяги, греческий огонь — всё пошло на дно, не успев даже приблизиться к этим проклятым кораблям.