Городской голова. Том 4 - Роман Тард

— А Трофимов? — спросил Пётр Тарасович, выслушав. — Куда его? Двадцать лет при отце был.

— Рассчитайте, — сказал Белкин сухо. — По совести, не обидев, выходное дайте — но рассчитайте. Такой при честном деле не нужен, а при нечестном опасен. Двадцать лет он отцу вашему служил не из верности — из выгоды. Кончилась выгода — кончится и служба, при первом же удобном случае он вас и предаст, и обчистит. Гоните, Пётр Тарасович. Мягко, но твёрдо.

Я смотрел на Петра Тарасовича, разбиравшего вместе с нами отцовы бумаги, и думал, как ему, должно быть, странно и горько открывать в этих бумагах истинное лицо отцовского дела. Гордеев при жизни прятал свои крючки и закладные от всех, в том числе, кажется, и от сына, не доверяя его мягкости; и теперь сын впервые видел, на чём держалось отцово богатство, — на чужих долгах, на чужой нужде, на удавке, накинутой на полгорода. И видно было, что мягкому, неплохому в сущности Петру Тарасовичу стыдно за отца, стыдно открывать, какими крючками тот держал людей; и в этом стыде сына за отцовские дела было что-то искупительное, что-то, обещавшее, что дело при сыне очистится, потеряет хищную хватку, станет честнее. Дурное в отце вызвало стыд в сыне — а стыд за дурное есть начало доброго.

— Вот это, — Белкин ткнул пальцем в одну закладную, — закон позволяет вам, Пётр Тарасович, держать до последнего. Должник в полной вашей власти, можете и дом отнять. Отец ваш так бы и сделал. А по совести — простите. Должник — вдова с детьми, мужнин долг тянет, не выплатит вовек. Отнимете дом — пустите по миру; простите — наживёте доброе имя, какого у отца не было. Выбирайте: закон или совесть.

— Прощу, — сказал Пётр Тарасович, не задумавшись. — Вдову по миру пускать — да боже упаси. Прощу.

И в этом «прощу», сказанном без раздумья, было всё, что отличало сына от отца: там, где отец видел крючок и власть, сын видел вдову с детьми. И я порадовался за город, в котором гордеевское дело переходило в такие руки, — не хваткие, но совестливые, а совесть в деле, на долгий срок, надёжнее всякой хватки.

И Пётр Тарасович — впервые, может, в жизни проявив отцовскую твёрдость, которой все от него ждали и не дожидались, — рассчитал Трофимова. Дал ему выходное, поблагодарил за двадцать лет и указал на дверь. Трофимов, не ждавший такого от мягкого наследника, оскорбился, пытался грозить, намекал, что много знает, — но знать-то, как выяснилось, было особо нечего, тёмные гордеевские дела вынесли на свет и обезвредили, и угрозы повисли пустые. И поверенный ушёл — искать нового хозяина, новую силу, к которой прибиться; а в Бережанске такой силы, кроме меня, не осталось, ко мне же он уже сунулся и был отослан. Так Трофимов остался ни при чём — флюгер без ветра, — и это была справедливость не моя, а самого устройства вещей: кто служит силе, тот с силой и пропадает.

* * *

А гордеевское дело, лишённое и хозяина, и поверенного, стало понемногу оседать, как оседает муть, когда перестают баламутить воду.

Пётр Тарасович повёл его сам — робко, неумело, но честно. Он не годился в гордеевские наследники в том смысле, в каком хотел его видеть отец: не было в нём ни хватки, ни жадности, ни уменья давить. Но в честном, скромном ведении оказался он не плох — может, и лучше отца, потому что честное дело устойчивее хищного. Он простил часть мелких долгов, которые отец держал бы до последнего; снял с пристани гордеевскую удавку, по которой все платили сверх меры; перестал давить на цены. И гордеевское хозяйство, перестав быть орудием хватки и став просто хозяйством, утратило свою тёмную мощь, но обрело устойчивость, и Пётр Тарасович, к собственному удивлению, повёл его без потерь, а кое в чём и с прибылью, какой не ждал.

И пустое место, оставшееся после Гордеева, заполнилось — не новым хищником, чего я опасался, не Трофимовым, не каким-нибудь новым гордеевым, а просто разлилось ровно, растворилось в общей городской жизни. Пристань, перестав быть гордеевской удавкой, стала просто пристанью, общей. Долги, перестав быть крючками, стали просто долгами, платимыми по совести. Влияние, перестав давить из одного тёмного дома на Заречной, рассеялось по думе, по управе, по городу — туда, где ему и место. Гордеевская доля городской жизни не досталась никому одному, а вернулась всем, растеклась обратно в город, из которого Гордеев её тридцать лет вычерпывал в свой единоличный кулак.

Перемену эту почувствовал весь нижний город, вся пристань, всё купечество помельче, что тридцать лет ходило под Гордеевым. Сапожников передавал: в слободе вздохнули. Те, кто платил гордеевскую надбавку за всякий пуд, провезённый через его пристань, перестали платить — Пётр Тарасович надбавку снял, не из доброты, а потому, что без отцовской хватки не умел и не хотел её выбивать. Мелкие должники, которых отец держал на крючке годами, не давая расплатиться до конца, чтоб не выпускать из рук, — эти расплатились наконец и выпрямились. Цены на пристанские услуги, тридцать лет державшиеся гордеевским произволом высоко, пошли вниз до естественной меры. И весь этот мелкий, незаметный люд — возчики, грузчики, лабазники, мелкие торговцы, — вся та городская мелочь, что и составляет на деле живую ткань города, ощутила, что дышать стало легче, что с плеч сняли невидимый, привычный, тридцатилетний груз.

Никто не служил по этому поводу молебнов и не радовался вслух — о покойнике вслух не радуются. Но я-то видел по сотне мелких признаков, как разгибается город: по тому, как живее пошла торговля на пристани, как смелее заговорили на базаре, как перестали оглядываться, поминая дела. Гордеев давил не злодейством каким-то явным, за которое судят, а вот этим постоянным, привычным, тридцатилетним давлением сильного на слабых, надбавкой, крючком, произволом цены, — давлением, к которому привыкли, как привыкают к погоде, и которого не замечали, пока оно было, и заметили только теперь, когда сняли. Так не замечаешь тяжести мешка за спиной, пока несёшь, и только сняв, понимаешь, как же было тяжело.

Это и был, я думаю, лучший исход. Я опасался, что после Гордеева образуется вакуум, в который кинется новый