Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Было в Николаевом письме и такое, отчего у меня защемило в груди по-особому. «Папа, — писал он в самом конце, неловко, по-мальчишески перескочив с черчения на главное, — я тут, в Петербурге, среди чужих, часто про тебя думаю. Тут много разных людей, и начальников, и профессоров, и я их разглядываю и сравниваю — с тобой. И знаешь, мало кто с тобой рядом стоит. Я раньше думал, всякий взрослый такой, как ты, — справедливый, прямой, своё дело знающий. А теперь вижу: редкость это. Я с тебя меряю людей, папа. Высокая мерка вышла — иные не дотягивают. Спасибо тебе, что ты такой. Я постараюсь быть, как ты».

Я перечитал это дважды. Мальчик мерил людей с меня. С меня — самозванца, попаданца, чужой души в чужом теле, не имевшего на отцовство никакого права, кроме полутора лет прожитой рядом жизни. И вышла, по его словам, высокая мерка. И он хотел быть, как я. Было в этом что-то почти невыносимое — и сладкое, и горькое разом: я обманул его самим фактом своего существования в теле его отца, я не тот, за кого он меня держит, — и в то же время я не обманул его ни в чём настоящем, был с ним справедлив, прям, честен, и эта-то правда поведения оказалась важнее лжи происхождения. Он мерил людей не с настоящего Стрешнева, пьяницы и должника, а с меня, того, кем я стал. И, значит, кем бы я ни был по тайному своему происхождению, отцом я ему стал настоящим — раз он мерит с меня людей и хочет быть, как я. Это и есть отцовство: не кровь, не имя, а то, что сын мерит с тебя мир.

Я сидел с тремя этими письмами — от наставника из Вятки, от дочери и сына из Петербурга, — и думал, что вот она, моя жизнь, разложенная по трём конвертам: прошлое (Долгушин, начало пути) и будущее (дети, продолжение), сошедшиеся на моём столе в один декабрьский день. Прошлое благодарило и напутствовало; будущее училось и считало дни до дома. А я сидел посередине, в настоящем, в своём доме, в своём городе, связующим звеном между тем, кто меня выучил, и теми, кого выучил я. Так и тянется человеческая цепь: тебя выучили — ты выучил — тебя помянут — ты помянешь. И быть звеном этой цепи, прочным, не порвавшимся звеном, — это, может быть, и есть всё, что от человека требуется.

* * *

Под вечер я сел к зелёной тетради — той самой, что вёл с прошлого июня, — и решил подвести итог.

Не годовой даже — двухлетний. Скоро, в марте, исполнится два года, как я в этом теле, в этом городе, в этой жизни. И декабрьским тихим вечером, при лампе, в опустевшем перед Рождеством доме, мне захотелось оглянуться на эти два года и сказать себе, что вышло, а что нет.

«Декабрь 1882, — написал я. — Подвожу итог двух лет. Враг похоронен. Дети выучены и запущены в жизнь. Дело стоит само. Город — мой, и я — его. Долгов нет — ни денежных, ни иных. Чего хотел в начале — добился: вытащил чужое запущенное хозяйство и чужую запущенную семью, сделал из захолустья работающий город, из чужого тела — себя. Можно бы и почить на лаврах».

Я перечитал и усмехнулся последней строчке. Почить на лаврах. Вот этого-то я и боялся пуще всего — той самой бронзы, того застоя, что подстерегает победителя. И, обмакнув перо, дописал:

«Но почить нельзя. Гордеев научил: кто перестаёт расти — гниёт, как он сгнил, накопив и остановившись. Расти надо до конца, до могилы, иначе застой. Город сделан — но город не кончается, он растёт вечно, ему всегда мало: мало школ, мало дорог, мало больниц».

Я остановился, обмакнул перо и продолжил — уже не итог подводя, а скорее задавая себе направление на годы вперёд:

«Война кончилась. Работа — нет. Работа в этом городе не кончается никогда, и в этом её утешение: пока есть город, есть и работа, а пока есть работа, человек жив, даже отдав ей всего себя. Ибо отданное городу не пропадает, а остаётся в нём — в его камне, в его людях, в его детях, грамоте которых я выучил».

И, дописав, я вывел внизу, отдельной строкой, то, что сложилось во мне за эти два года и что было, пожалуй, главным моим итогом, важнее завода и дамбы:

«Я пришёл сюда чужим, в чужое, нищим. Ухожу — нет, не ухожу ещё, живу, — но если бы уходил, ушёл бы своим, в своё, богатым всем, чем богат человек: домом, детьми, делом, городом, и скоро, бог даст, женой. Нажил это не хватая, как Гордеев, а строя и врастая. И вот итог двух лет, и всей, может быть, разницы между двумя путями: один путь — брать, и кончается он пустой могилой, к которой никто не пришёл; другой — врастать, и кончается он полным домом, к которому считают дни. Я выбрал второй. И не жалею».

Я долго ещё сидел над закрытой тетрадью, перебирая в памяти эти два года — от первого растерянного утра в чужом теле до нынешнего тихого декабрьского вечера. Сколько всего вместилось. Паводок, едва не смывший город, и я по пояс в ледяной воде, и Вебер, отхаживавший меня потом неделю. Первый донос, и второй, и третий. Стройка завода с нуля, гнильё под видом леса, бессонные ночи над сметами. Эпидемия, которой я так боялся и которая, по счастью, миновала уезд стороной. Школа, фонари, дамба, мостовые. Анна, уехавшая на курсы, и проводы её на пристани. Николай, выросший из мальчика в студента. Аграфена, оттаявшая ко мне за эти годы из настороженной тёщи в почти мать. Варвара с её открытой дверью. И Гордеев — тёмной нитью через все два года, от первого узнавания врага до проводов его в могилу. Целая жизнь. Вторая моя жизнь, прожитая за два года так полно, как первая не прожилась за тридцать восемь лет.

И, перебирая всё это, я с удивлением понимал, что не хотел бы ничего вернуть назад, ничего переиграть. В первой жизни, нижнеярской, я нет-нет да жалел о несделанном, о неслучившемся, об упущенном — то была жизнь сожалений. А эту, вторую, мне не о чем было жалеть: я прожил