Городской голова. Том 4 - Роман Тард

её начисто, в полную силу, не отлынивая, не труся, не предавая, — и если бы пришлось завтра умереть, как умер Гордеев, я ушёл бы не с пустыми руками и не в пустой дом, а оставив после себя сад и собрав вокруг тех, кто пришёл бы к моему одру не за деньги. Чего ещё желать? За что цепляться, о чём жалеть? Я прожил эти два года так, что не стыдно ни перед людьми, ни перед собственной совестью, ни — если он есть — перед Богом. А прожить так хоть два года — это, может быть, больше, чем иной успевает за восемьдесят.

Я закрыл тетрадь, убрал в верхний ящик. За окном валил снег, ровный, рождественский уже. Аграфена в гостиной считала петли. Скоро приедут дети. Гордеев лежал под снегом на кладбище, отвоевавшийся, упокоенный. А я сидел в своём доме, в своём городе, посреди своей жизни, и подводил итог двух лет, и итог выходил — хороший. Не громкий, не блестящий, без фанфар и триумфов, а такой, тихий, прочный, человеческий итог, какой и стоит подводить: жив, при деле, при семье, при чистой совести, в мире со всеми, даже с похороненным врагом. Большего и желать нельзя. Большего, может, и не бывает.

Я погасил лампу и пошёл в гостиную, к Аграфене. Она сидела у окна со своим вечным вязанием, и спицы поблёскивали в свете лампы, и за окном падал снег, и было так тихо, так покойно, так по-домашнему, что у меня защемило горло от этой простой, заслуженной, прочной тишины. Я сел рядом. Помолчали. Где-то далеко, в Петербурге, считали дни до Рождества мои дети. Где-то в Вятке доживал у реки старик, выучивший меня этой жизни. Где-то на кладбище, под снегом, лежал отвоевавшийся враг. А мы с Аграфеной сидели у окна в тёплом доме, двое, в ожидании детей и Рождества, и это и был мой итог двух лет — не записанный в тетради, а вот этот, живой: тёплый дом, тихий вечер, близкий человек рядом и впереди — праздник, дети, продолжение. Ради такого итога стоило прожить и две жизни, и десять. И, сидя рядом с Аграфеной у занесённого снегом окна, я подумал, что вот с этого тихого декабрьского вечера и начинается, в сущности, моя третья пора в Бережанске: первая была — приживание, вторая — борьба и стройка, а третья, наставшая, — мирная жизнь на отвоёванном, обжитом, ставшем своим. И эта третья пора обещала быть самой долгой и, может быть, самой счастливой — если только я сумею не дать ей закоснеть, если сумею и в мире, без врага, расти и строить так же, как рос и строил в борьбе.

Глава 21

Варвара зимой

К концу декабря, когда город уже жил предрождественскими хлопотами, я собрался наконец к Варваре — не запиской после подписи, как все эти месяцы, а сам.

Повод был, как водится у нас с нею, деловой: фабричная школа, наше общее детище, к Рождеству устраивала для учеников маленький праздник — ёлку, как заведено, с пряниками да книжками, — и надо было свести счёты, кто что вносит, и обсудить, как лучше устроить. Дело пустяковое, его можно было решить и запиской. Но я не стал решать запиской. Я взял да и поехал — в санях, морозным декабрьским днём, через белый, заваленный снегом город, на Торговую.

И, пока ехал, понимал, что еду не за тем, чтоб обсудить пряники. Пряники — предлог. Я ехал к женщине, о которой думал два года, к которой давно решил прийти и всё откладывал под тем или иным благовидным предлогом. Ерофей правил, покрикивал на лошадь, полозья пели по накатанному снегу, бубенец под дугой позвякивал — тот зимний дорожный звон, который я за два года полюбил, как любят всё, что прочно вошло в жизнь. Морозный воздух был свеж и чист, дым стоял над трубами прямыми столбами — к устойчивому морозу, — и город в предрождественском убранстве, в снегу, с дымами, с ранними огоньками в окнах, был так хорош, что я невольно залюбовался. Два года назад, в первую мою бережанскую зиму, я этого не замечал — было не до красот, я тонул в делах и тревогах. А нынче ехал и любовался, и самая эта способность любоваться, не тонуть в заботах, а видеть, что город хорош и зима хороша, была мне внове и была признаком той перемены, что произошла во мне: я перестал воевать и научился жить, а кто живёт, а не воюет, тот и красоту видит.

Откладывать больше было нечего: дети уехали, враг похоронен, дело улеглось, дом стоял пустой и ждал хозяйку. Все мои «не время», все незавершённости, за которыми я прятал нерешительность — а это была, если честно с собой, отчасти и нерешительность, обычная мужская робость перед последним шагом, — все они кончились. Время настало. И я ехал — не объясниться ещё, нет, до объяснения был, я чувствовал, ещё один малый срок, — а просто побыть с нею, посмотреть на неё вблизи, не через записку, и дать ей увидеть, что я близок к тому, к чему мы оба шли.

* * *

Варвара приняла меня в гостиной своего дома на Торговой — того двухэтажного каменного дома с резными ставнями, который я знал снаружи и в котором бывал прежде считанные разы, всё по делу.

Дом её был не такой, как гордеевский, — не богато-нежилой, а обжитой, тёплый, с теми живыми мелочами, по которым видно, что в доме не только владеют, но и живут: с цветком на окне, с книгой на столике, с вышитой салфеткой, с запахом недавней выпечки. Дом вдовы, ведущей хозяйство одна, — но не пустой, не остылый, а согретый изнутри тем теплом, которое женщина держит в доме даже одна, для себя, по привычке к теплу. И я, войдя, подумал, что вот два дома я видел этой зимой: гордеевский, богатый и мёртвый, и варварин, скромнее, да живой, — и что разница между ними та же, что между двумя путями, между копящим и греющим. Варвара грела свой дом. И гордеевское «нежилое богатство» рядом с её «живой скромностью» проигрывало вчистую.

Я оглядывал эту гостиную — не богатую, но тёплую, обжитую женскими руками, — и невольно примеривал её к своему дому, к нашему стрешневскому старому дому с окном на сад. Два дома, в которых живут двое одиноких