Городской голова. Том 4 - Роман Тард

немолодых людей, каждый по-своему храня тепло в одиночку, по привычке к теплу. И так ясно, так просто было видно, что эти два тепла, соединившись, дали бы одно, большее, и что обоим домам, и её, и моему, недостаёт ровно одного — чтобы в каждом был не один человек, а двое. Её дом был полон женского тепла, да пуст мужским присутствием; мой — наоборот. И свести их, два этих неполных тепла, в одно полное было так естественно, так напрашивалось само, что я дивился, отчего тянул два года. Робость, всё робость. Да незавершённости, за которыми робость пряталась.

На столике у окна лежала раскрытая книга — Варвара, оказалось, читала, и читала не пустое: какой-то серьёзный журнал, статью по хозяйственной части. И эта раскрытая книга сказала мне о ней больше иного разговора: вдова-купчиха, ведущая фабрику, на досуге читает не романы, а статьи по делу, потому что ум её деятелен и в одиночестве ищет пищи. Мне с нею не будет скучно — вот что я понял, увидев эту книгу. С нею будет о чём говорить и через год, и через десять. А это, для остатка дней, важнее всякой красоты: чтобы было о чём говорить, чтобы ум встречал ум.

Мы сели к чаю, и сперва говорили о деле — о школьной ёлке, о пряниках, о том, что Лещев подготовил с детьми, кто из учеников особенно успел за осень. Прасковья Игнатьевна, её няня и компаньонка, посидела с нами для приличия и тихо удалилась, оставив нас — не нарочно, а как удаляются старые няни, чувствующие, когда они третьи лишние.

И, оставшись вдвоём, мы как-то незаметно перешли от дела к не-делу.

* * *

Говорили долго — дольше, чем когда-либо прежде.

Два года мы общались скупо, отмеренно: деловые записки, редкие встречи на людях, короткие разговоры с подтекстом. А тут, в тёплой её гостиной, в предрождественский тихий вечер, вдвоём, впервые за всё знакомство разговорились по-настоящему, без оглядки, без отмеривания. Она рассказывала о себе — о покойном муже, за которым прожила недолго и без большой любви, по родительскому сговору; о семи годах вдовства, к которым привыкла и в которых, призналась, бывало одиноко до того, что выла бы, кабы умела выть; о фабрике, которую вела одна, твёрдой рукой, и которой гордилась — не богатством, а тем, что рабочие при ней не бедствуют. Я слушал и узнавал её заново — не купчиху с подтекстом в записках, а живого, неглупого, много передумавшего в одиночестве человека, женщину со своей твёрдостью и своей затаённой нежностью, которую она прятала под деловой сухостью, как прячут тепло под зимней одеждой.

И я рассказывал — сколько мог рассказать, не открывая невозможного. О Нижнеярске не говорил, разумеется, — а говорил о том, что и мне бывало одиноко, что дом без жены пуст, что дети выросли и разъехались и что пустой дом давит. Говорил правду — ту правду, какую мог сказать, не открывая тайны. И этой правды, неполной, но не лживой, было довольно, чтобы между нами протянулось то тёплое, ясное понимание, какое протягивается между двумя немолодыми, много пережившими людьми, узнавшими друг в друге — родственную душу, ровню, пару.

— Вы знаете, Павел Андреевич, — сказала Варвара в какой-то миг, глядя на огонь в печи, — я ведь за вас замуж не пойду по молодой любви. Молодую любовь я отжила, не было её толком и в молодости. Я за вас пойду по другому — по уважению, по тому, что вы человек, какого я за всю жизнь одного встретила. Это, может, крепче молодой любви. Молодая любовь горит и гаснет, а уважение — оно ровное, оно греет долго. Вот такое я вам предлагаю, коли надумаете: не пожар, а ровное тепло на остаток дней. Подумайте, надо ли вам такое. Может, вам пожара хочется.

— Не хочется мне пожара, Варвара Алексеевна, — сказал я. — Отгорели мои пожары. Мне ровного тепла и хочется — на остаток дней. Такого самого, какое вы предлагаете. Лучше и не скажешь.

Она помолчала, потом спросила — прямо, как умела:

— А дети ваши? Анна, Николай? Примут они меня? Я ведь им чужая. У них мать была, память. Мачеха — слово недоброе. Не хочу входить в дом, где меня детьми не примут. Лучше вовсе не входить.

— Анна вас приняла давно, — сказал я. — Помните, по весне на чай заходила? Вернулась тёплая. Сказала про вас — «тётя, которой у меня нет, но если бы была, я бы хотела такую». Это её слова, я их запомнил. А Николай — Николай добрый, он примет всякого, кого я приму, он мне верит. Не бойтесь за детей, Варвара Алексеевна. Они выросли, у них своя жизнь, в Петербурге; в дом они приезжают гостями, на Рождество да на лето. И им же лучше будет знать, что дом не пустой, что есть кому отца обиходить, когда они далеко. Дети не за себя боятся в таких делах — за отца, чтоб не одинок был. А вы их от этой заботы избавите. Они вам за это спасибо скажут.

— Дай-то бог, — проговорила Варвара, и видно было, что этот вопрос — про детей, про «мачеху» — мучил её, может, больше всех прочих, как мучает он всякую женщину, входящую в дом, где есть чужие дети. — Я детей ваших не трону, Павел Андреевич. Не стану ни матерью прикидываться, ни в душу лезть. Буду им — старший друг, коли позволят. Не больше, но и не меньше. Места материнского занимать не буду — оно занято памятью, и пусть. А своё, дружеское, заслужу, коли дадут заслужить.

И в этих её словах — «места материнского занимать не буду, своё дружеское заслужу» — была та редкая мудрость и то редкое достоинство, по которым я и узнавал в ней ровню. Иная, входя в дом с детьми, либо лезет в матери, либо воюет с памятью покойной; а Варвара сразу, наперёд, отвела себе верное место — не материнское, занятое, а своё, дружеское, которое надо заслужить. Так мог рассудить только человек большого такта и большого сердца. И я в который раз убедился, что не ошибся в ней, что лучшей хозяйки моему дому и лучшего друга моим детям не найти.

* * *

И вот тут, в эту минуту, всё и решилось — хоть и не было сказано ещё последнего слова.

Я мог