Видок 1-5 - Григорий Константинович Шаргородский

Так вот в чем дело! Да уж, что-то праздники и общение с Эммой меня расслабили. Действительно, кроме моих слов, ничто не доказывает, что покойный Гордей является кукловодом. Если поставить мои свидетельства под сомнение, то можно все подать так, будто упыри явились из лесу на кровь, а глава местного жандармского управления не прошляпил мощного стригу у себя под носом.

Дмитрий Иванович пытался упирать на факты, такие, как сундучок с золотыми зубами, но жандарм не унимался. Похоже, он интуитивно почувствовал, что я что-то скрываю, и вцепился в это подозрение, как в спасительный круг. Если подвести меня под монастырь, отчет с визой видока можно выбросить в мусорку. Не самая приятная для меня ситуация.

— Господина Силаева уже проверял судебный ведун, — использовал Дмитрий Иванович очередной довод, чтобы урезонить жандарма.

— Это не значит, что сейчас он не врет. Почему не хочет отвечать на мои вопросы?

То ли мой начальник выдохся, то ли разделял сомнения ротмистра и этот довод показался ему весомым. Они оба посмотрели на меня.

— А это вообще допрос? — спросил я, стараясь побыстрее закончить с неприятной беседой.

— Нет, пока это лишь простой разговор, — с не понравившейся мне издевкой ответил ротмистр.

— Тогда я не вижу смысла в нашей беседе. Все равно вы мне не поверите. Придется вам вызвать судебного ведуна.

Похоже, попытка повторить маневр профессора была не очень разумной, что сразу стало понятно по перекошенной улыбке жандарма.

— Так я и сделаю.

— На это вам нужно дозволение судьи, — вмешался в нашу грызню Дмитрий Иванович.

— И оно у меня есть. — В голосе жандарма появилось торжество. — Извольте ознакомиться.

Он передал следователю бумагу из папки и, что самое интересное, совершенно успокоился. Похоже, весь этот спектакль был нужен для того, чтобы я ушел, так сказать, в отказ.

Судя по вытянувшемуся лицу читающего документ следователя, в документе было что-то сказано о моем препятствовании следственным мероприятиям.

Да уж, похоже, меня развели как пацана. Неприятно.

— И пока мы дожидаемся появления судебного ведуна, господин коллежский секретарь побудет в нашей управе, — явно наслаждаясь процессом, резюмировал жандарм.

— Нет. — Растерянность мгновенно слетела с Дмитрия Ивановича, и его голос зазвенел сталью. — В сем предписании о содержании под стражей ничего не сказано.

— Я как глава жандармского управления Топинска имею право заключить под стражу любого…

— …работника завода или горожанина, причастного к событиям, связанным с деятельностью завода, — жестко оборвал ротмистра следователь. — На служащих полицейской управы ваши полномочия не распространяются.

— Тогда пусть он сидит в вашей камере под стражей моих людей.

По лицу Дмитрия Ивановича было видно, что он испытывает огромное желание послать жандарма в далекое пешее путешествие, но, увы, не может этого сделать. Не факт, что полицмейстер поддержит его агрессивные действия, особенно если в деле фигурировала санкция судьи.

— Игнат Дормидонтович отправится к себе домой и даст слово офицера не покидать здания до дальнейших предписаний, — отчеканил мой начальник.

Ротмистр скривился, как от зубной боли, но, видно, решил, что конечный результат дороже сиюминутного и мелочного триумфа.

— Хорошо, но мои люди за ним присмотрят.

— Я не вправе приказывать жандармам и тем более препятствовать им, коли они действуют в рамках закона и хотят немного померзнуть, — развел руками следователь, явно уставший от этого разговора.

Когда жандарм, громко хлопнув дверью, удалился, Дмитрий Иванович подошел ко мне:

— Игнат, постарайтесь не делать глупостей. Положение очень сложное. Тут либо пострадаете вы, либо ротмистр. И боюсь, что случиться может всякое. Меня сильно беспокоит предписание судьи. Что-то раньше я не замечал за Виктором Игоревичем особой любви к жандармам. Это как-то связано с Елизаветой Викторовной?

— Возможно.

— Игнат Дормидонтович, я же вас предупреждал, — укоризненно покачал головой следователь.

— Дмитрий Иванович, поверьте, моей вины в этом нет. Я ничем не способствовал вспыхнувшим ко мне чувствам Елизаветы Викторовны. Мало того, именно моя осторожность и неприятие этих чувств вызвали ее негативную реакцию. Но ума не приложу, как это может быть связано с предписанием судьи.

— Очень даже может быть, — вздохнув, сказал Дмитрий Иванович, — я ведь говорил вам, что судья души не чает в своей доченьке? Боюсь, теперь вам придется пожинать плоды ее страстей. Хорошо, ступайте-ка вы домой и не покидайте его до дальнейших указаний. Знаю, у вас живет мальчонка, вот на него и переложите все перемещения по городу. Полагаюсь на ваше благоразумие.

— Конечно, — со всей серьезностью ответил я следователю.

Домой меня доставили служебные сани, и путь этот оказался довольно быстрым, так как был смазан размышлениями.

Влип я, конечно, по самое не балуй, но в принципе все не так страшно, как выглядит. Для видока лжесвидетельство в буквальном смысле смерти подобно, но в том-то и дело, что присяги я не нарушал. В уставе видоков сказано, что нельзя лгать во время дачи показаний в суде. За недомолвки в отчете по головке не погладят, но все равно там изложена одна лишь правда. Также на меня работало негласное правило в отношении стриг. Когда есть доказательства душегубства в исполнении стриги, его убийцу если и ищут, то не очень усердно. Дмитрий Иванович изначально не стал выпытывать у меня подробности о ведьме. Ему хватило того, что ее лицо в моем видении было закрыто. Конечно, если ротмистр прознает о моем знакомстве с Эммой, то вцепится в него как бульдог, но только для того, чтобы подвергнуть сомнению мое свидетельство о принадлежности бирюка к племени стриг.

В принципе, если грамотно повести себя при освидетельствовании судебным ведуном, можно вообще выйти сухим из воды. В крайнем случае сдам Эмму, тут уж не до романтического геройства. Можно заявить, что на момент написания отчета ее личность мне была неизвестна. При этом я буду абсолютно честен, что и подтвердит артефакт ведуна.

Немного успокоившись, я попрощался с городовым и вошел внутрь нашей каланчи. А внутри меня ждал форменный бедлам. С первого взгляда казалось, что здесь провели самый настоящий обыск.

— Осип, что здесь случилось? — спросил я у Чижа, который старался навести порядок.

— Кузьмич малость поозоровал, — небрежно отмахнулся малец, да еще довольно улыбнулся. — Ох, как они выскочили из дома, когда к двери полетела лавка.

Да уж, силен домовой — вернувшаяся к печи лавка весила килограммов пятнадцать. Сейчас свободного энергента не было ни видно ни слышно — умаялся, бедолага. Похоже, он ушел в глухое подполье, вон даже его игрушки исчезли с елки, и, кажется, прихватил еще парочку лишних.

Ну и пусть его, не жалко.

Как вишенка на торте не самого приятного дня стал