Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

— Встань, — негромко сказал Хранитель. — Здесь тебя никто не услышит, а то, что я собираюсь тебе рассказать, не предназначено для чужих ушей — ни для ушей Хемиуна, ни для ушей самого владыки. Ты думаешь, что строишь усыпальницу для бога на земле. И все твои знания в будущем замешаны именно на этом. Но ты ошибаешься, Нил Мохов. В этих пирамидах, никогда не было усыпальниц.

Глава 14. Исток

I

Прошло не меньше минуты, прежде чем Мохов сумел заставить себя подняться на ноги, — не потому, что не хватало сил, а потому, что мышцы, только что принявшие на себя удар немыслимого перемещения, отказывались подчиняться, и всё его тело, измученное вином, страхом и унижением, ещё не успело поверить в то, что оно больше не лежит на золочёном ложе, а стоит на голом камне посреди ночной пустыни, на высоте нескольких десятков человеческих ростов над землёй.

Вершина строящейся пирамиды представляла собой огромную, ровную, но неоконченную площадку, шагов в тридцать по каждой стороне, вымощенную плотно подогнанными блоками, чьи верхние грани ещё хранили следы последних ударов медных долот. По краям её, там, где ряды кладки обрывались вниз, виднелись груды неубранных клиньев, обломков, деревянные рычаги, скатанные канаты, а в центре, как заброшенная игрушка исполина, стояло несколько недособранных козел, предназначенных для подъёма очередных гранитных плит. Склоны, уходившие во тьму по всем четырём сторонам, казались отсюда не рукотворными, а природными, как будто сама гора поднялась из недр, выпятив ступенчатое, лишённое лица тело навстречу звёздам.

Он подошёл к самому краю, держась на расстоянии вытянутой руки от обрыва, и посмотрел вниз. Мир лежал перед ним, как исполинская карта, начертанная углём и золотом: тёмная лента воды на востоке, лишь изредка вспыхивавшая отблесками факелов на барках; ниже — кварталы рабочего посёлка с рядами крохотных, тесно сомкнутых крыш и красноватыми точками очагов; дальше, у восточной кромки плато, смутно проступала громада будущего храма Стража, над которой в последние недели постепенно вырастало из плеч исполина новое, ещё не оконченное лицо; три малые пирамиды цариц, неуловимо светлевшие в звёздном свете, чуть поодаль — прямоугольники стен дворца, откуда он только что был вырван, и всё это окружала, сжимала со всех сторон беззвучная, бескрайняя пустыня, уходившая за горизонт, где небо сливалось с землёй.

Здесь, на этой высоте, не было слышно ни голосов людей, ни скрипа повозок, ни мычания волов, лишь ветер, пробегавший по камню с тихим шелестом, да далёкий, едва различимый, но безошибочно узнаваемый гул, доносившийся из глубины скал, — тот самый, что он слышал у устья шахты, только теперь он ощущался не ушами, а подошвами, всем телом, как слабая, ритмичная дрожь самой земли.

— Ты чувствуешь его, — сказал Хранитель, и это был не вопрос. — Сейчас — особенно ясно. Ночью эта громада "слышит" лучше всего, потому что нет ни топота ног, ни ударов тёсел, ни песен. Что бы ты ни думал о своём мире, Нил Мохов, камень умеет слушать. Просто люди никогда не умели молчать достаточно долго.

II

Первым чувством, поднявшимся из глубин, когда дрожь в коленях улеглась и мысли хоть немного очистились, была не благодарность за спасение, а ярость, холодная и сухая, как этот ночной ветер.

— Ты показал мне её лицо, — произнёс он глухо, не оборачиваясь. — Лицо моей жены. Ты влез в мою память, как вор в чужой дом, и достал оттуда то, что для меня дороже всего на свете, чтобы одним движением превратить это в пытку. Мне хочется спросить, зачем ты это сделал, но я уже знаю, что услышу. Потому что ты это можешь. Потому что тебе не нужно причин.

— Причина есть, — невозмутимо ответил Хранитель. — Ты слишком долго считал себя вправе судить о том, чего не понимаешь. Ты сам видел, как легко ты забыл о ней в чужой постели, и как легко поверил в её возвращение, стоило мне надеть её лицо. Не оправдывай себя тем, что тебя опоили: яд лишь отпирает дверь, а входит в неё желание. Я не буду читать тебе проповедь. Но тебе нужно было увидеть, насколько мало стоит воля смертного, когда на неё давят изнутри. Тот, кто собирается узнать правду о мире, должен сперва узнать правду о себе. Иначе он сломается на второй же странице.

Мохов обернулся. Лицо Хранителя, освещённое лишь звёздами, было похоже на маску, вырезанную из кости, — гладкое, вытянутое, с высокими скулами и тонким безгубым ртом, в котором не мелькало ни насмешки, ни сочувствия. И всё же что-то в этой маске дрогнуло, когда он заговорил снова, тише, почти устало:

— Ты просил ответов. Все эти месяцы ты складывал по крупицам то, что видел: резка известняка; камни, что ложатся друг на друга, как будто они ничего не весят; гул под землёй, свечение над горизонтом. Ты предположил, для себя недавно, что эти пирамиды — не усыпальницы. И ты прав. Но ты ещё не знаешь, насколько. Спрашивай. Сегодня я отвечу на то, на что сочту нужным.

— Тогда начну с очевидного, — выдавил Мохов, чувствуя, как к нему возвращается привычная цепкость ума, будто кто-то включил в тёмной комнате слабую лампу. — Если это не гробница, почему в неё собираются класть тело? Почему вся страна, от последнего пахаря до вельможи, убеждена, что владыка уйдёт в вечность именно отсюда? Для чего столько ритуалов, столько жрецов, столько дорог и храмов, если всё это — декорация?

III

— Потому что о настоящем назначении этого сооружения не должен знать никто из тех, кто его строит, — сказал Хранитель, медленно переступая по краю площадки, и посох его глухо постукивал о камень. — Вы, смертные, не способны двадцать лет таскать на себе блоки ради цели, которую не понимаете. Вы способны на это только ради бога. Ради дома бога. Ради вечной жизни владыки, от которой, как вам внушено, зависит и ваш разлив, и ваш хлеб, и ваша судьба после смерти. Погребальный обряд совершат по всем правилам, жрецы искренне поверят в то, что делают, все будут уверены, что владыка лёг за гранитными пробками. Кто на самом деле будет лежать в камере, когда пробки встанут на место, я оставлю для разговора не для этой ночи. Погребение не цель,