Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

тонули и тревожные предостережения Кемау, и угрюмое лицо Мереруки, и даже обрывки собственных клятв. Он вспомнил Киру — внезапно, остро, как вспоминают человека, о котором давно не позволяли себе думать, — вспомнил её смех, тёплые ладони, привычку засыпать у него на плече, — и почувствовал, как к горлу подступает горький ком. "Нельзя, — подумал он отчётливо, — нельзя, я не должен…" Но тело, наполненное тяжёлой сладкой истомой, отзывалось не на его мысли, а на ритмичное, настойчивое движение пальцев, и сопротивление его с каждой секундой становилось всё более формальным, призрачным, как попытка человека, увлекаемого течением, ухватиться за скользкий камень.

— Вот так, — выдохнула царица, и в этом выдохе он уловил торжество охотницы, увидевшей, что дичь перестала биться. — Видишь, как легко. Закрой глаза, чужеземец.

X

Он так и не понял впоследствии, в какой миг и каким образом очутился на широком золочёном ложе, под лёгким, чуть колышущимся балдахином, и когда исчезли его схенти и нагрудник: память о тех мгновениях распадалась на отдельные, не связанные между собой осколки — ладони, скользящие по груди; россыпь чёрных косичек на плече; приглушённый звон золотых браслетов; запах лилий и смолы, смешавшийся с запахом разгорячённой кожи; обрывок тихого смеха, в котором не было ни стыда, ни нежности, одна лишь голодная, хищная жадность существа, привыкшего получать всё, чего оно пожелает.

Он плыл, не сопротивляясь, как плывёт в тёплой, густой, вязкой воде человек, давно утративший надежду добраться до берега, и сознание, подхваченное этим потоком, раскрывалось и сворачивалось, как цветок лотоса в сумерках. Мысли о долге, о Кире, о Хранителях, о тайне, ради которой он терпел все унижения, — всё это отступало куда-то в бесконечную, невидимую даль, оставляя после себя лишь слабое эхо, похожее на звон колокольчика за много миль отсюда. Женщина, склонившаяся над ним, казалась ему то царицей, то тигрицей, то духом, вышедшим из древних, давно забытых текстов, — и сам он уже не знал, где заканчивается его воля и начинается чужая, не знал, где кончается вино и начинается безумие, а потому просто отдавался ему целиком, как отдаётся человек, окунувшийся в тёплую ванну, полную неги, после долгих месяцев холода и голода.

Последнее, что он помнил, прежде чем тяжёлая, бархатистая тьма сомкнулась над ним окончательно, — тусклый, колеблющийся огонёк алебастровой лампы на высокой подставке, чьё пламя, чудилось ему, склонилось к самому краю фитиля и вдруг, словно напуганное чем-то невидимым, погасло.

XI

Очнулся он от странного, пронзительного чувства, будто что-то в этом мире сдвинулось, не вернувшись на прежнее место. Голова гудела, как пустой колокол, во рту стояла вязкая горечь, а в ушах, не стихая, звенела тишина — та самая тишина, что бывает после сильного удара, когда звук уже ушёл, а тело ещё не успело осознать этого.

Он лежал на спине, глядя в полупрозрачный балдахин, сквозь который слабо мерцал свет единственной горевшей лампы, и несколько мгновений не мог понять, где находится и почему на нём нет одежды. Затем, повернув голову, увидел рядом, на смятых шерстяных покрывалах, спящую женщину — Мерититес лежала на боку, лицом к нему, едва прикрытая сбившимся краем лёгкой ткани, и в этом позднем, вялом, лишённом всякой власти сне казалась удивительно молодой и беззащитной: тонкие ресницы подрагивали, губы чуть приоткрылись, а рука с золотыми кольцами безвольно лежала на подушке, как вещь, брошенная забывчивым хозяином.

Память возвращалась к нему не сразу, а кусками, как возвращаются части разбитого сосуда, когда складываешь их на столе, и по мере того, как картина становилась всё яснее, он ощутил, как внутри, под рёбрами, поднимается тошнотворная волна ужаса. Он, Нил Мохов, пленник, раб, человек, у которого не было ни имени, ни положения, ни права дышать без дозволения хозяина, лежал в постели супруги самого владыки Обеих Земель. За такое, как он знал не из легенд, а из тех самых текстов, что когда-то читал в архивах, в Древнем царстве карали без суда и без пощады: обезглавливанием, посажением на кол, отправлением в каменоломни, откуда не возвращался никто. И — что было хуже всего — он сам, трезвый и ясный до последней клетки, не мог найти в себе ни малейшего оправдания.

Стараясь не издавать ни звука, он сполз с ложа, нащупал на полу свои вещи и принялся торопливо одеваться, путаясь в складках схенти и дрожащими пальцами затягивая завязки. Ему нужно было выбраться отсюда: найти выход, добраться до стражи, до коридора, до первого же двора, где он мог бы затеряться среди слуг, и никто не задал бы ему ни единого вопроса. Он был уже почти одет, когда из густой, неподвижной тени в дальнем углу покоев, где не горела ни одна лампа, раздался тихий, до жути знакомый звук — шорох, с каким женщина поправляет на плече тонкую ткань, — и голос, от которого у него остановилось сердце, произнёс:

— Значит, вот где ты пропадаешь по ночам.

XII

Он обернулся так резко, что едва не потерял равновесие, зацепившись ногой за ножку низкого столика, и увидел её: из тени шагнула Кира. Та самая Кира, с её прямым носом и чуть выступающими скулами, со шрамом над левой бровью, в своём привычном полевом костюме цвета хаки, с выбившейся из-под косынки прядью волос, которую он столько раз нетерпеливо убирал ей за ухо. Её взгляд, обычно тёплый и насмешливый, сейчас метал в него короткие, колючие молнии, а губы были сжаты в тонкую, дрожащую от ярости линию.

— Кира? — прошептал он, и голос сорвался, как у мальчишки. — Ты… как ты здесь оказалась? Как ты вообще…

— Как я оказалась? — Она шагнула ещё ближе, и каждый её шаг гулко отдавался в звенящей тишине покоев. — Это ты мне объясни, как я тут оказалась! Я тебя обыскалась. Я месяцами по всем краям света бегала, ночей не спала, в полицию ходила, у Рейнманна в ногах валялась, а ты, оказывается, вот где. Лежишь в обнимку с какой-то египетской шлюхой!

— Подожди, — заговорил он, лихорадочно натягивая нагрудник и никак не попадая в завязки, — подожди, я могу объяснить. Это не то, что ты думаешь. Это совсем не… Меня привели сюда силой, я даже не…

— Не надо, — оборвала она холодно и скрестила руки на груди, так, как делала всегда, когда решение было уже принято и обсуждению не подлежало. — Не надо мне ничего объяснять. Я всё вижу своими