Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

там, где новое лицо древнего Стража всё ещё вглядывалось невидящими, ещё не до конца прорезанными глазами в предрассветную темноту, небо вновь на мгновение налилось знакомым зеленоватым светом, — и низкий, ритмичный гул, донёсшийся вслед за этим сиянием, прозвучал в ту ночь, как показалось Мохову сквозь тревожную дрёму, почти нетерпеливо, будто нечто, дремлющее в глубинах земли, наконец узнало в нём не случайного, мимолётного свидетеля собственного существования, а полноправного, давно ожидаемого участника разворачивающейся вокруг него, неизмеримо более древней, чем сам Египет, истории.

Он не знал ещё, сколько дней или недель отделяет его от той встречи, на которой он собирался наконец потребовать ответа, — но чувствовал, засыпая под этот далёкий, убаюкивающий и одновременно пугающий гул, что сама земля под ним, впервые за долгие месяцы плена, будто бы прислушивается к нему в ответ, — и что круг, замкнутый вокруг его судьбы столько лет назад, а быть может, столько лет вперёд, начинает наконец медленно, неотвратимо сжиматься к своей развязке пусть и крошечным, актом его сознательного участия в собственной судьбе, — за долгие месяцы плена, когда он не просто наблюдал за разворачивающимися вокруг него событиями, а сам, своей рукой, вписывал в них хотя бы одну, пусть ничтожную строку.

Глава 13. Покои царицы

I

Распоряжение, перевернувшее в тот день привычный распорядок его жизни, пришло, как это водилось здесь со всеми значительными событиями, окольным путём. Мохов, склонившись над очередной таблицей поправок к уклону восходящего коридора, не сразу заметил, что гул голосов под навесом главного зодчего стих, и лишь ощутив на себе тяжёлый, оценивающий взгляд, поднял голову: над его низким столиком возвышался сам Хемиун, колыхавший сытым, холёным телом в облаке дорогого благовония, а за его плечом, с лицом, на котором застыла та особая, непроницаемая учтивость, что появлялась у распорядителя всякий раз, когда ему приходилось передавать чужую волю, смысл которой он не одобрял, но и не оспаривал, стоял Мерерука.

— Собирайся, чужеземец, — произнёс вельможа тоном человека, которому поручено дело, мало достойное его положения, и который не собирается скрывать этого от посторонних. — Супруга владыки, царица Мерититес, пожелала видеть мастера, что вычерчивает планы её Дома Вечности. Говорят, в её малой пирамиде что-то не сходится с расчётами, а спрашивать об этом писцов она считает ниже собственного достоинства. Ты отправишься к ней сегодня же, до наступления вечера.

Мохов, ещё державший в пальцах тростниковое стило, ощутил, как всё его тело одновременно налилось и свинцовой тяжестью, и холодным, колючим недоумением. Он прекрасно помнил свою единственную аудиенцию у владыки Обеих Земель, помнил серебряный кубок с ибисом, который прятал теперь под тюфяком, и помнил, что в тот день, выходя из тронного двора под перекрёстными взглядами придворных, он с ясной, почти физической определённостью понял: этот дом, эта стена с её рвом и неусыпной охраной открылись для него один-единственный раз, по воле тех, кто стоял за плечами владыки, и вторично не распахнутся уже никогда. Все его ночные расчёты, все его мысленные попытки найти лазейку, всё его отчаянное желание встретиться с Хранителем лицом к лицу, не дожидаясь, пока тот соизволит явиться сам, неизменно упирались в эту стену. И вот теперь стена, словно вежливо посторонившись, приглашала его войти по собственному почину, с официальным предписанием и в сопровождении почётной стражи.

— Но, господин, — осторожно начал он, подбирая слова, — я чертил лишь общие схемы. Малые пирамиды вели другие писцы, и если в расчётах какая-то ошибка…

— Ошибки ищут для того, кто их допустил, а не для того, кто рассматривает, — оборвал его Хемиун с той ленивой небрежностью, которая у людей его круга заменяет прямой приказ. — Царица спросила чертёжника. Ты чертёжник. Не заставляй меня объяснять трижды, что повелительницам не задают вопросов.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался и бросил через плечо взгляд, в котором Мохову почудилась не то насмешка, не то нечто, весьма отдалённо похожее на сочувствие, — взгляд человека, знающего чуть больше, чем принято говорить вслух.

II

Мерира, узнав о случившемся, встретил его на пороге барака с таким выражением лица, будто речь шла о приглашении в дом бога, и целых полчаса суетился вокруг, разглаживая складки на беленом схенти, оттирая с локтей и щиколоток въевшуюся известняковую пыль и пытаясь причесать несуществующие волосы на гладко выбритой голове — просто потому, что руки его, по-юношески неугомонные, не находили себе иного занятия.

— Ты хоть понимаешь, что для тебя это значит? — шептал юноша, округлив глаза. — Сначала владыка, теперь царица! Моя мать не поверила бы, если бы я ей рассказал. Знаешь, говорят, что покои царицы пахнут так, будто сами боги вылили там кувшин с ароматами из своих садов, и что стены в них расписаны лучше, чем в Доме Вечности…

— Говорят многое, — глухо ответил Мохов, надевая поверх схенти узкий лёгкий нагрудник из выбеленного льна, который ему выдали для визита и который стеснял его, как чужая кожа. — Но когда за тобой присылают такие люди, юноша, не всегда стоит радоваться раньше времени.

Кемау, весь этот час сидевший в углу барака с миской чечевичной похлёбки на коленях и не проронивший ни слова, поднял на него взгляд только тогда, когда Мохов уже взялся за плетёную занавесь, закрывавшую вход. Нил, с того самого дня, когда лицо нубийца однажды дрогнуло и на мгновение стало лицом Хранителя, не мог смотреть на этого человека теперь без внутреннего содрогания: за привычной, угрюмой добротой, за его широкими плечами и шрамом на предплечье ему теперь постоянно мерещился тот, другой, холодный и бесконечно терпеливый разум, наблюдающий за каждым его шагом. И всё же именно сейчас, встретившись с этим тяжёлым, чуть усталым взглядом, он почувствовал странное, ничем не объяснимое облегчение, как если бы услышал в темноте знакомый кашель сторожа.

— Во дворцах, чужеземец, глаз всегда больше, чем ртов, — сказал Кемау негромко, не вставая с циновки. — Те, кто видит, не говорят. Те, кто говорит, недолго видят. Береги голову и держи язык за зубами — и тогда, быть может, вернёшься сюда к завтрашнему вечеру.

— А если не вернусь? — попытался пошутить Мохов, но шутка вышла кислой.

— Тогда я зажгу за тебя масляную лампу, — просто ответил нубиец и вновь склонился над своей миской.

III

Путь до дворцовых стен он проделал под присмотром Мереруки, молчаливо шагавшего рядом, и это молчание,