Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

непривычное для обычно словоохотливого распорядителя, тяготило больше любых напутствий. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая белую громаду недостроенной пирамиды в тёплые, золотисто-розовые тона, и тень её, вытянувшаяся на восток через весь строительный посёлок, медленно ползла вслед за ними, словно сопровождая каждый шаг.

У малых западных ворот, куда Мерерука привёл его в обход главного входа, воздух пах уже иначе: свежей водой из рва, где плавали, чуть покачиваясь, листья голубых лотосов, нагретой на солнце штукатуркой и сладковатым дымком от жаровен для благовоний, установленных по обе стороны входа. Стража, пропустившая их без единого вопроса, была та самая, что когда-то в безлунную ночь едва не лишила его жизни, — высокие, жилистые воины в кожаных панцирях с бронзовыми пластинами, державшие свои огромные щиты, как стены, — и теперь, пропуская чужеземца под своды арки, они не удостоили его даже взглядом.

— Дальше я не пойду, — негромко сказал Мерерука и, помедлив, добавил так, будто слова давались ему с трудом: — Слушайся тех, кто тебя встретит, и не задавай лишних вопросов, чужеземец. Что бы ни случилось, помни: это не наша стройка и не наша вина.

Мохов хотел переспросить, что именно может случиться, но распорядитель уже отступил на шаг, скрестил руки на груди и замер в своей неподвижной, почти почтительной позе, а из тени колоннады навстречу ему вышел человек, чей облик заставил его на мгновение забыть обо всём остальном.

Это был худой, высокий мужчина лет пятидесяти, с бритым лоснящимся черепом, длинным лошадиным лицом и пронзительными, глубоко посаженными глазами, в белоснежной юбке с тонкой золотой каймой и с широким нагрудным ожерельем, говорившим о высоком придворном звании. В руке он держал короткий жезл из чёрного дерева, и по тому, как почтительно отступили при его появлении двое стражников, нетрудно было догадаться, что перед ним управитель дома самой царицы.

— Это тот самый чужеземец? — спросил он, не обращаясь ни к кому в особенности и разглядывая Мохова с ног до головы с тем безразличным вниманием, с каким опытный торговец осматривает купленную по чужой рекомендации корзину фиников. — Молод. Крепок. Хорошо. Я Ипи. Иди за мной и не отставай.

В его голосе не было ни злобы, ни угрозы, и тем более странным показался Мохову тот короткий, почти неуловимый миг, когда, повернувшись спиной, управитель на долю секунды замешкался и еле слышно вздохнул — вздохом человека, который не в первый раз ведёт кого-то по этому коридору и заранее знает, чем всё закончится.

IV

Дворец, внутреннюю жизнь которого Мохов до сих пор видел лишь мельком, в тот единственный праздничный день, когда сверкающая толпа придворных заслоняла от него подлинные размеры и очертания построек, оказался ещё более необычным, чем представлялось ему из научных реконструкций. Он не был ни тяжёлым каменным замком, как можно было ожидать от жилища бога на земле, ни скромной глинобитной усадьбой наподобие жилищ высших вельмож: эта огромная, раскинувшаяся на несколько гектаров постройка из беленого кирпича-сырца и тёсаного известняка была скорее городом в городе — с внутренними двориками, переходящими один в другой, с затененными галереями, соединявшими флигели, с водоёмами, окружёнными стриженой зеленью, и со множеством мелких, почти домашних деталей, которые превращали её из символа власти в место, где действительно жили люди.

Они миновали первый двор, вымощенный полированными плитами, оживлённый негромкой суетой писцов, слуг и посыльных, затем второй, в центре которого в обрамлении сикомор поблёскивал прямоугольный пруд, где среди плавучих листьев лотоса лениво шевелили плавниками рыбы с серебристой чешуёй, а на бортике, чуть склонив головки, ворковали белые голуби. Здесь воздух, прохладный и влажный, напоён был запахом цветов, влажной земли и тем неуловимым ароматом дорогих масел, которым, казалось, пропитывались сами стены. Над головой на тонких тростниковых веревках были натянуты полотнища из ткани, пропускавшие мягкий, рассеянный свет, а между колоннами — каждая в виде связки папирусных стеблей с раскрытой чашечкой цветка на вершине, окрашенная снизу доверху в нежные бирюзовые и зелёные тона — на ветру едва заметно колыхались лёгкие занавеси.

Пол в одной из галерей был расписан с такой тонкостью, что Нил, не удержавшись, невольно замедлил шаг: под его ногами тянулась болотная заводь, где в зарослях папируса сидели утки, плавали рыбы и вспархивали птицы, и всё это было написано с живостью, совершенно нетипичной для застывших рельефов гробниц его эпохи, — только здесь она предназначалась не для вечности, а для того, чтобы босые ноги придворных ступали по нарисованной воде.

— Не отвлекайся, — коротко бросил Ипи, не оборачиваясь, и Мохов, вздрогнув, ускорил шаг.

По мере того как они углублялись во внутренние покои, людей становилось всё меньше, а воздух — всё теплее и тише. Мужчин в коридорах уже не встречалось вовсе: попадались лишь молчаливые, пугливо отводившие глаза рабыни в узких льняных платьях, несущие кувшины, корзины с бельём или подносы с фруктами, да редкие стражники у дверей, застывшие, как изваяния. Управитель довёл его до высоких створчатых дверей из кедра, украшенных вставками из слоновой кости и полосами эмали, где их встретила молодая девушка с тонким, почти детским лицом и огромными тёмными глазами, подведёнными зелёной краской. Ипи коротко кивнул, передал ей чужеземца, как передают предмет, не требующий расписки, и, ни слова не сказав на прощание, удалился в тень галереи.

— Меня зовут Таэт, — прошептала девушка, и Мохов, вглядываясь в её бледное лицо, заметил, что руки у неё дрожат. — Госпожа ждёт. Ступай за мной и ни о чём не спрашивай.

V

Комната, где царица принимала посетителей перед сном, была просторной, вытянутой в длину, с высоким потолком, поддерживаемым двумя рядами тонких деревянных колонн, обёрнутых листовым золотом и раскрашенных голубой и красной краской. Стены, покрытые тонким слоем белой, как сливки, штукатурки, были расписаны сценами охоты на болоте: крохотные яркие птицы взмывали из зарослей папируса, лодки скользили среди лилий, а сам фараон, великан в короне, натягивал лук, окружённый играющими детьми и женой, которая, по обычаю этих изображений, держала в руке пучок цветов и казалась на стене гораздо меньше его. Свет проникал сюда не через окна, а через узкие щели под самым потолком, и потому в помещении стоял мягкий, золотисто-янтарный полумрак, дополнявшийся десятком алебастровых ламп на высоких подставках, чьи чуть теплящиеся огоньки отбрасывали на стены дрожащие тени.

На полу, поверх циновок из тончайшего папирусного тростника, лежали мягкие льняные ткани и пятнистые шкуры леопардов, а у стен стояли низкие столики с инкрустацией из эбенового дерева