Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

она, принимая из рук служанки свой кубок и поднося его к лицу, чтобы вдохнуть аромат. — Они лежат в западных низовьях, там, где Нил разбивается на рукава, перед тем как отдать себя морю. Там ягоды наливаются чёрным соком, а земля пахнет так, что даже скот, пасущийся под лозой, дышит медленнее. Но пьют его только те, кого владыка желает отметить. Пей, не стесняйся.

Он поднёс налитый служанкой кубок к губам. Вино, процеженное сквозь лён и охлаждённое в пористом сосуде, оказалось почти чёрным, густым, с тёмно-рубиновым отливом, и в аромате его, сложном, чуть смолистом, угадывались ягоды, дым, мёд и что-то ещё, пряное и чуть терпкое, как тёплая сухая трава, — не то ромашка, не то можжевельник. Вкус был сладким и мягким, но к самому концу, на языке, оставалась лёгкая, едва уловимая горечь, которую он принял за особенность выдержки, вроде той, что обычно придают смолой, добавляемой в вино при брожении. Он не стал расспрашивать, а лишь кивнул, пряча смущение за очередным глотком, и, чувствуя, как по телу разливается мягкое тепло, подумал: "Вот оно, то самое вино, о котором писали в учебниках. Знал бы кто из моих коллег…"

Царица, не спуская с него глаз, лишь слегка пригубила из своего кубка, а затем, едва заметно улыбаясь, поставила его на столик нетронутым.

VIII

— Расскажи мне о своей стране, — попросила она, неспешно спуская на пол вторую ногу и, поджав под себя колени, устраиваясь на ковре у подножия ложа так, что теперь их разделяло не более трёх шагов. — Хемиун говорит, что никто из его писцов не слышал о ней. Откуда ты явился? Кто твой народ? Какой крови ты, чужеземец?

Он озвучил то что уже говорил другим неоднократно, — историю, в которой не было ни слова лжи, а лишь тщательно подобранные слова, не позволявшие услышать больше, чем следовало.

— Я родился далеко на севере и востоке, госпожа, — медленно произнёс он, глядя в стоявший перед ним кубок. — В земле, что лежит за горами и, за морем, которое у вас называют Великой Зеленью. Там не бывает разлива, как у вас. Там реки зимой покрываются льдом.

— Льдом? — Она приподняла тонко прорисованную бровь. — Это что?

— Вода, ставшая камнем, госпожа. Холод там так силён, что вода твердеет, и по ней можно ходить, как по земле, и возить на санях грузы. С неба падает белая пыль, холодная, как лёд, и мягкая, как пух, и покрывает землю толстым слоем на много месяцев.

— Белая пыль, — повторила она тихо, словно пробуя слова на язык, и в её глазах мелькнуло почти детское любопытство. — Значит, правда то, что рассказывают торговцы с нагорий, но в чём они сами сомневались… А твой народ? Какие боги у вас? Какие обычаи? Ты женат?

Здесь слова застряли у него в горле. Образ Киры возник перед ним так отчётливо, словно она сидела рядом на соседней скамье, склонив голову и чуть щурясь, как делала всегда, когда он говорил о чём-то трудном.

— Да, — выдохнул он наконец. — Моя жена осталась там, откуда я пришёл. Я не знаю, увижу ли её когда-нибудь.

— Бедный, — протянула Мерититес, и в голосе её прозвучало что-то вроде сочувствия, хотя Мохов, сколько ни вслушивался, не смог бы поручиться, где в нём кончается искренность и начинается искусная игра. — Значит, ты тоскуешь. Это видно. Мужчины, которые тоскуют, всегда смотрят в одну точку, как ты сейчас.

Она придвинулась ближе, и тонкий, чуть дразнящий аромат, исходящий от её кожи и волос, — смесь голубого лотоса, масла бена и чего-то ещё, тёплого, древесного, живого, — достиг его с такой силой, что он едва не отшатнулся. Голова, уже слегка кружившаяся от вина, наполнилась лёгким туманом, и вместе с этим туманом откуда-то из глубины всплыло то самое, давно забытое, давно упрятанное в самых дальних углах сознания чувство, о существовании которого в последние месяцы он почти не вспоминал, — тяга, которую рассудок не мог ни объяснить, ни остановить, потому что она шла не из головы, а из каких-то иных, куда более древних слоёв его существа.

Он пытался отвечать на её вопросы ровно, рассудительно и нейтрально, говорил о далёких северных лесах, о длинных зимах, о том, как у его народа принято сидеть вечерами у огня, но слова шли всё медленнее, а мысли путались, соскальзывая с привычных русел, как лодка с отмели при внезапном ветре. Только краешком сознания, не затуманенным ни вином, ни запахами, он ещё подмечал странности — сухость во рту, лёгкое онемение на кончиках пальцев, и то, как тяжело, обманчиво мягко наливаются свинцом веки, — но все эти сигналы тонули в общей, мягкой, обволакивающей теплоте, не позволявшей даже испугаться.

IX

— Ты весь напряжён, — заметила царица тихо, и её голос, оказавшийся вдруг совсем рядом, у самого его уха, прозвучал почти ласково. — Я вижу, как у тебя дрожат плечи. Ты ведь много трудишься на стройке, не так ли? Целыми днями на солнце, под тяжестью камня и чужих приказов. Позволь мне помочь.

Он не успел ответить, потому что она уже поднялась с ковра одним плавным движением и оказалась за его спиной, и он, не сразу осознав, что произошло, почувствовал на своих плечах лёгкое, едва ощутимое прикосновение её рук — тёплых, чуть влажных от благовонного масла, с длинными ловкими пальцами, умевшими, по-видимому, не только перебирать драгоценности.

— Не нужно, госпожа, — попытался возразить он, но слова прозвучали слабо и неубедительно, будто это сказал кто-то другой, со стороны.

Он ощутил, как подушечки её пальцев мягко, но настойчиво вдавливаются в мышцы у основания шеи, расслабляя то, что месяцами оставалось окаменевшим, — и маслянистая, густая жидкость, которую она втирала в его кожу, наполняла воздух ароматом, одновременно нежным и пряным, цветочным и древесным: почти как розовое масло, о каком он читал в европейских трактатах, хотя ему, бывшему археологу, было прекрасно известно, что роз в этой стране ещё не знают и что пахнуть так могла лишь вытяжка из лилий, смешанная с ладаном и смолой душистого дерева. "Лилия и мирра, — отметил он с невольной профессиональной точностью, на секунду сквозь дурман ощутив собственную нелепость. — Ни одна роза этого сада сюда ещё не дошла".

Но мысль эта, как и все остальные, рассыпалась, не успев оформиться: в голове плыл мягкий золотистый туман, в котором