Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

ходят, ошалевшие, и в спальне Владыки наверняка – все те же ароматы, и какой вообще прок оставаться внутри, если Деметра вознамерилась не отпускать от себя «милую доченьку» до самого своего отъезда?

Хмель теплым трепетом разливался по жилам, и хорошо было просто сидеть и смотреть – на непрекращающуюся войну огня и черноты базальта. Неистовство пламени всякий раз наталкивалось на презрительное спокойствие камня, огонь метался, бросался, пугал шипением, бился о камень грудью – камень чуть удивленно молчал и принимал удары с легкой насмешкой.

Мысли, подогретые вином и раздражением, ложились неровно – в такт текущему под ногами пламени.

Что-то сказала Деметра. Что-то не так сделала Гея.

Что-то было в глазах Персефоны – или ее матери?

Я качнул головой, щелчком пальцев отправляя все же амфору вниз. Флегетон принял подарок с достоинством – поглотил вмиг, только рыгнул дурным оранжевым цветом: мол, не очень вино.

А то сам не знаю.

Деметра… Деметра пришла не просто так. Встревожилась и испугалась. Бросилась к ненавистному зятю, чтобы дать намек… нет, это просто смешно, почему не к самому Зевсу…

Потому что Зевс приобрел в последнее время дурную привычку лупить молниями, не задумываясь. А ее подозрения слишком неопределенны, чтобы пойти с этим к Громовержцу. А может, она просто не хочет открывать, что опять виделась с Геей.

К Посейдону она не пошла бы ни за что, значит, дорога одна: к подземному брату.

Но до чего же ей нужно было испугаться, чтобы пойти ко мне?!

Языки огня попритихли, добавили красок. Ржавчина старых оков, алость заката, порфир царственной мантии, блеск бронзы – мир слышал мою задумчивость…

Гея, Мать-Земля, почему ты навестила свою подругу, что сказала и чего не сказала?

Что за плод перемен взращиваешь нынче и кому придется вкусить от него?

Пламя воевало коварно. Когда ему надоедало колоть базальт искрами – оно раскрывало ему объятия, терлось нежно-розовой щекой, припадало пухлыми губами в порыве страсти. Базальт терпел и выглядел незыблемым – мне-то мог не врать, я тут не один год. Я знаю, что эти скалы медленно, но верно меняют форму под напором огня.

Лепестки пламени распускались на скалах – быстро увядающие цветы.

Флегры – душистый сад…

Флегрейские поля.

Выжженная земля на острове Эвбея у подножия великого вулкана.

Уединенная пустошь, которую смертный может пересечь за день пути.

Место старой войны огня и камня, до которого не долетают брызги Тирренского моря…

Что за проклятие Гея нынче выращивает на этих пустошах?

Ананка, кажется, готовилась что-то кричать: она наполняла грудь воздухом с такой силой, что огонь Флегетона поутих. Трудно было гореть.

Лучше всего наблюдать войну мрака и пламени все же именно отсюда, глядя вниз, на опаляемые скалы…

Прохладные губы ткнулись в висок. Что за чушь, Судьба никогда меня не целовала.

– Ты не пришел из-за матери?

В воздухе разлилось благоухание нарцисса.

Я пожал плечами, вглядываясь в вечную битву – огонь и тень.

Собственную жену не могу любить, когда в доме теща…

Медные локоны казались раскаленными, высвобождаясь из торжественной прически, огненными струями стекая на хитон. Одна особенно упрямая прядь упала на лицо, скрывая усмешку.

– Она собиралась проговорить со мной всю ночь, но когда я в очередной раз напомнила, что ночь тут вечная… Сказала: «Иди. Ублажай муженька, небось, заждался». Идти пришлось немного дальше, чем я рассчитывала.

Пламя прилипло к черным камням, приникло – не оторвешь. Так, будто это ему пришлось перенести восемь месяцев голода и пустого ложа, будто это оно глушило порывы тела предвкушением этого дня…

Восемь месяцев, Тартар побери Зевса за решение, которое он вынес!

– Ты разве не соскучился? – прошептала она за секунду до того, как я накрыл ее губы своими.

Умирающий не припадает так к чаше воды.

Тонущий в морских пучинах менее жадно хватает воздух.

И от одежд, пропитанных смертоносным ядом, избавляются не так быстро.

Камни больше не смели впиваться в кожу – плавились, униженно растекались от жара страсти. Пылал Флегетон, заливая красноватыми спелыми отсветами переплетающиеся руки, забирая последний воздух – его и так не хватало на вздох, и каждый вздох приходилось рассекать, делить на двоих, отвоевывая друг от друга в поцелуях…

Огонь и базальт? Нет, это внизу, где в бессильной зависти стонет Флегетон.

Здесь, на площадке – огонь и огонь. Словно пламени наконец удалось расплавить камень, и их больше не разделить. Искры, летящие от огненных вод, падают на гиматий, заменивший ложе, прожигают насквозь, сыплются на влажную кожу и гаснут стыдливо: менее горячи, чем ласки. Огненные воды буйствуют и ревнуют: на них больше не обращают внимания, воды недоумевают: что за два языка пламени отделились от них и сплелись на черном базальте? Воды поддерживают – взметывая ввысь огненный вал. Он взлетает – и падает вниз на базальтовое дно, признавая поражение.

– …что она понимает, эта Киприда. Если со всеми – то лучше всех? «Чему ты могла научиться со своим престарелым ужасом во плоти…» Если бы она дала Аресу отставку на восемь месяцев – узнала бы…

Пламя наконец угомонилось. Пыл безумства прогорел, и Флегетон ворочается в своем русле сонно и утомленно.

Хмель больше не течет по венам – вытеснен более приятными ощущениями. Блаженная истома погружает в дремоту, и голос жены кажется продолжением ладошки, скользящей по груди.

– Этой карой была я, верно?

Мысли не желают выплывать из мутного марева наслаждения – гуще стигийских туманов.

– А карателем – ты. Разве есть для матери мучение страшнее – знать, что твою дочь насилует властелин подземного мира.

Теперь она, рассеянно улыбаясь, проводит пальцем по моей щеке – одинокий корабль движется по морю. Корабль налетает на внезапные рифы – по скулам заходили желваки.

Туман из головы выметен ледяным ветром, и мысли больше не плавают: не в чем, вот-вот каменистые отмели покажутся…

– Я помню ее… когда вернулась тогда к свету. Тень… еще немного – и она сошла бы за мной в твое царство по естественной причине. С каким криком она бросилась мне навстречу… А потом она слушала волю Зевса о моем браке, будто свой приговор. По сравнению с этим твои казни более милосердны.

Наверное, Сизиф, который устал даже проклинать и с тупой покорностью катит в гору свою участь, с этим бы не согласился. Или Тантал, к которому на берег регулярно наведывается кто-нибудь из свиты: покушать в окружении красивых деревьев, на берегу прозрачной речки. Алчные взоры, стоны и проклятия казнимого