1939 - Роман Смирнов

внизу, тёплая, августовская, ничего не подозревающая. Люди шли по улицам, машины ехали, трамваи звенели. Обычный вечер обычного дня. Никто не знал, что через тридцать шесть часов на другом конце страны начнётся бойня.

Никто, кроме него.

Он закрыл окно и вернулся к столу. Папки ждали. Работа никуда не делась.

Всё, что он мог сделать, он сделал. Танки, самолёты, снаряды, люди. Жуков, выбранный им и получивший полное доверие. Связь налажена. Снабжение работало.

Остальное не от него зависело. Остальное — от тех, кто был там, в степи, под монгольским небом.

От Жукова и его штаба. От танкистов, пехоты, артиллеристов. И от лейтенанта с рацией, который не знал, что отец считает часы до рассвета.

Глава 31

Двадцатое августа

20 августа 1939 года. Монголия, район Халхин-Гола

Артподготовка началась в четыре сорок пять, когда небо на востоке только начинало сереть.

Яков проснулся за секунду до первого залпа, от тишины. Особенной тишины, когда всё замирает, даже ветер, даже птицы. Потом земля вздрогнула, и началось.

Больше трёхсот орудий и миномётов ударили одновременно. Не так, как раньше, — батарея туда, батарея сюда. Всё сразу, вся мощь, стянутая за два месяца подготовки. Грохот накрыл степь, как волна, и Яков почувствовал, как вибрирует земля под телом, как дрожит воздух, как что-то внутри сжимается от этого звука.

Рядом Петров уже стоял у амбразуры, смотрел в бинокль.

— Началось, — сказал он.

Яков встал, отряхнул шинель. Руки не дрожали. За два месяца на передовой привык. Или думал, что привык.

Японские позиции впереди исчезли в дыму и пыли. Разрывы вспухали один за другим, сливались, и казалось, что горизонт горит, что там, на востоке, — не степь, а ад.

— Сколько? — спросил Яков.

— Сто пятьдесят минут. Потом — танки.

Сто пятьдесят минут. Два с половиной часа непрерывного огня. Яков пытался представить, каково там, под этими снарядами. Не мог. Не хотел.

Танки пошли в семь пятнадцать.

Яков видел их с НП: серые коробки, выползающие из-за холмов, много, очень много. БТ-7, десятки. Они шли не строем, а волной, рассыпавшись по степи, и пыль поднималась за ними стеной.

Рация ожила:

— «Сокол-три», я «Гроза». Выдвигаемся на рубеж атаки. Корректируйте огонь по заявкам.

— «Гроза», принял. Готов.

Танки прошли мимо их позиции в двухстах метрах. В открытых люках мелькали лица, молодые, сосредоточенные, чумазые от масла и пыли. Один танкист помахал рукой. Яков не успел ответить — машина уже ушла вперёд, к японским окопам.

Пехота поднялась следом. Цепи, редкие, рассредоточенные, как учили. Не плотным строем, как в ту войну, а с интервалами, перебежками, от укрытия к укрытию. Хотя какие укрытия в степи? Трава да воронки.

— «Сокол-три», — захрипела рация, — пулемёт, квадрат пятьдесят два — восемнадцать, дзот уцелел. Прошу огня.

Яков поднял бинокль. Нашёл: да, там, справа от сгоревшего столба. Вспышки, дым. Пулемёт бил по наступающей пехоте.

— «Сокол-один», я «Сокол-три». Цель — дзот, квадрат пятьдесят два — восемнадцать. Прошу три снаряда, беглым.

— Принято. Выстрел.

Три разрыва легли точно. Дзот замолчал.

— «Гроза», цель поражена.

— Принял, «Сокол-три». Спасибо. Двигаемся дальше.

Через час — заминка. Пехота залегла перед второй линией окопов, японский пулемёт бил с фланга, прижимая к земле. Яков вызвал огонь. Рация захрипела, и вместо привычного «Принято» — голос, торопливый, незнакомый:

— «Сокол-три», ждите. Стволы перегреты, перезаряжаемся. Пять минут.

Пять минут. Яков смотрел в бинокль, как пехотинцы лежат в траве, вжавшись в землю, а пулемёт стрижёт над ними, и ничего, ничего нельзя сделать. Считал секунды. На третьей минуте один поднялся, побежал вперёд, упал. Не залёг — упал. Другой пополз к нему, потащил назад.

— Готовы. Давайте координаты.

Яков дал. Снаряды легли точно. Пулемёт замолчал. Пехота поднялась, побежала. Но тот, первый, остался лежать в траве.

И так — час за часом. Заявки сыпались одна за другой. Пулемёт здесь, миномёт там, батарея в овраге, пехота в окопе. Яков наводил, батарея била. Наводил, била. Наводил, била.

Голос охрип к полудню. Петров принёс воды — Яков пил, не отрываясь от бинокля. Рука с рацией онемела, но он не замечал.

⁂

К вечеру танки ушли далеко вперёд, за пределы видимости. Пехота заняла японские окопы — те, что уцелели. Яков видел, как наши солдаты спрыгивают в траншеи, как вытаскивают оттуда тела, как ставят пулемёты на новых позициях.

Яков прошёл через первую линию, когда всё кончилось. Окопы неглубокие, аккуратные, обложенные камнем. На дне — гильзы, обрывки бинтов, раздавленная фляга. У поворота траншеи, на земляной полке — жестянка из-под чая с иероглифами на крышке. Внутри фотография: женщина, двое детей, сад. Яков поставил жестянку обратно.

Бой затихал. Не кончился — просто ушёл дальше, на восток, туда, куда откатывались японцы.

Рация молчала. Впервые за двенадцать часов — молчала.

Яков сел на дно окопа, привалился к стенке. Закрыл глаза. В ушах звенело, и он не сразу понял, что звенит не в ушах, а снаружи — где-то далеко, за холмами, ещё стреляли.

— Поели бы, — сказал Петров.

— Не хочу.

— Надо.

Он был прав. Яков не ел с утра, и теперь, когда напряжение отпустило, тело напомнило о себе — слабость, головокружение, тошнота. Он открыл консервы, начал есть. Руки подрагивали — мелко, почти незаметно, только по ложке видно. Адреналин уходил, и тело расплачивалось.

— Далеко ушли? — спросил он.

— Километров пять за день. Может, семь.

— Они отступают?

— Бегут. — Петров сворачивал самокрутку, пальцы привычно мяли бумагу. — Говорят, окружили их. Котёл.

Котёл. Яков слышал это слово на занятиях в академии. Окружение противника, отсечение путей отхода. На карте — красивые стрелки, сходящиеся в кольцо. На земле — тысячи людей в ловушке.

— Что с ними будет?

— С кем?

— С японцами. В котле.

Петров помолчал. Сплюнул табачную крошку с губы.

— Что будет. Сдадутся или подохнут. Они не любят сдаваться.

Яков молчал. Думал о людях в котле — чужих, врагах, которых он весь день убивал снарядами. Люди, у которых были семьи, дома, имена. Люди, которые через несколько дней будут мертвы.

Он не жалел их. Не мог жалеть — они стреляли в наших, убивали наших. Но и радости не было. Только усталость, пустая, гулкая, как выгоревший дом.

— Пойду посплю, — сказал он.

— Иди. Разбужу, если что.

Яков лёг на шинель, накрыл лицо пилоткой. Сон не