1939 - Роман Смирнов

Ещё четыре разрыва. Ещё ближе. Яков видел, как фигурки падают. Не все: некоторые вставали, некоторые ползли вперёд.

Справа застрочил пулемёт, наш, с основной позиции. Японцы ответили, и над головой засвистело.

— Корректируй, — сказал Петров. — Я прикрываю.

Он взял винтовку, пристроил на бруствере, начал стрелять. Методично, не торопясь. Выстрел — передёрнул затвор — выстрел.

Яков не смотрел на него. Смотрел в бинокль, говорил в рацию.

— Левее десять. Огонь. Правее пять. Огонь. Ещё ближе. Ещё.

Снаряды ложились всё точнее. Японские цепи редели, но не останавливались. Упрямые. Или сумасшедшие. Или и то, и другое.

Миномётная мина ударила в двадцати метрах от окопа. Землёй засыпало стереотрубу, Яков едва успел отпрыгнуть.

— Засекли! — крикнул Петров. — Уходим!

Они побежали по ходу сообщения, пригибаясь. Ещё одна мина, ещё. Земля вздрагивала под ногами, и Яков думал только об одном: рация, рация цела, не уронить, не разбить.

Запасной НП был в ста метрах, в воронке от авиабомбы, наспех укреплённой мешками с песком. Обзор хуже, но живы. Пока живы.

Яков упал за бруствер, отдышался. Ощупал рацию — на месте, не разбилась. Бинокль на шее, стёкла целы. Живой.

— «Сокол-один», я «Сокол-три», сменил позицию. Продолжаю корректировку.

Голос из рации, спокойный, будничный:

— Принято, «Сокол-три». Жду целеуказания.

Яков поднял бинокль. Японцы уже в трёхстах метрах от наших окопов. Близко. Очень близко.

— Квадрат сорок восемь — шестнадцать. Беглый огонь. Всё, что есть.

⁂

Батарея стреляла без перерыва двадцать минут. Двадцать минут, которые показались Якову часами. Он корректировал, Петров стрелял, японцы лезли и ложились, поднимались и снова ложились.

Потом они побежали обратно.

Яков не сразу понял, что произошло. Увидел: фигурки, которые шли вперёд, теперь двигались назад. Быстро, беспорядочно. Бежали.

— Отступают, — сказал Петров.

Голос у него был хриплый. Яков повернулся, увидел: щека Петрова в крови, осколок распорол кожу от скулы до подбородка.

— Ты ранен.

— Царапина. Потом.

Петров продолжал стрелять в отступающих. Яков хотел сказать, что не надо, что они уже бегут, но не сказал. Война. Они стреляли в нас, мы стреляем в них.

— «Сокол-один», — сказал он в рацию. — Противник отступает. Огонь по отходящим, квадрат сорок семь — четырнадцать.

Снаряды легли среди бегущих. Яков видел, как падают, как ползут, как остаются лежать. Он видел это в бинокль, как в театре, только вместо актёров люди, и они умирали по-настоящему.

К десяти утра всё закончилось. Японцы откатились на исходные позиции, оставив на поле сотни тел. Наши потери Яков не знал. Много. Меньше, чем у японцев, но много.

⁂

Петров сидел на дне окопа и держал у лица тряпку, пропитанную кровью. Яков нашёл в вещмешке бинт, неумело перевязал.

— Спасибо, лейтенант.

— Тебе в санчасть надо.

— Потом. Сейчас некому. Все на позициях.

Они сидели рядом, привалившись к стенке окопа. Яков смотрел на свои руки. Пальцы лежали на коленях спокойно, будто не его.

— Сколько мы сегодня… — начал он и не закончил.

— Не считай, — сказал Петров. — Твоя работа — наводить. Навёл хорошо. Наши живы. Всё.

Яков думал о снарядах, которые падали среди японских цепей. О фигурках, которые падали и не вставали. О том, что каждый снаряд — это его слова в рацию. Левее. Ближе. Огонь.

Он убил сегодня… сколько? Десять? Двадцать? Пятьдесят? Не знал. Не хотел знать.

— Петров, — сказал он. — А ты привык?

— К чему?

— К этому. К тому, что убиваешь.

Петров долго молчал. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку одной рукой, вторая была перевязана.

— Нет, — сказал он наконец. — Не привык. Просто перестал думать. Думать будешь потом, после войны. Если доживёшь.

Яков взял у него кисет, помог свернуть. Протянул. Петров затянулся, закашлялся.

— Спасибо, лейтенант.

— Яков.

— Что?

— Меня зовут Яков. Не лейтенант.

Петров посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то, не удивление, скорее признание. Принял.

— Ладно, Яков. Тогда я — Степан. Степан Петров.

Они сидели в окопе, два человека, которые только что убивали и чуть не были убиты. Солнце поднялось высоко, и в окопе стало жарко. Где-то далеко стрекотал пулемёт, не здесь, на другом участке. Бой продолжался где-то, для кого-то.

Яков закрыл глаза. Увидел Юлю на перроне, в светлом платье, дочку на руках. Обещал вернуться. Тогда казалось, что это просто слова. Сейчас понимал: всё было всерьёз.

Отец не знал, каково это. Никто в Москве не знал.

⁂

Вечером пришла смена. Двое солдат, молодые, испуганные. Яков показал им позицию, объяснил, где что. Они кивали, не слушая. Первый бой, понятно.

Они с Петровым пошли в тыл, к палаткам, где была санчасть и кухня. Петрова забрал фельдшер, зашивать щёку. Яков остался один.

Сел у палатки, привалился к столбу. Устал. Не мышцами, мышцы могли ещё работать. Устал где-то глубже.

Повар принёс котелок с кашей, кружку с чаем. Яков ел жадно, обжигаясь, — тело требовало своё, хотя голова была ещё там, на позиции, у бинокля.

Рядом сидели другие, пехотинцы, артиллеристы, связисты. Молчали. Все устали, все пережили этот день.

Кто-то достал гармошку, начал играть. Тихо, печально. Яков не знал песню, но мелодия была знакомая, что-то из детства, из Грузии, из той жизни, которая была до войны.

Он думал о письме, которое надо написать. Жене, Юле. Что писать? «Сегодня убил пятьдесят человек»? «Чуть не погиб, но ничего, жив»? «Скучаю по дочери»?

Нет. Напишет просто: жив, здоров, воюю. Этого достаточно. Остальное потом. После войны. Если доживёт.

Степан Петров вернулся от фельдшера, со свежей повязкой на щеке. Сел рядом.

— Как?

— Нормально. Зашили.

— Больно?

— Терпимо.

Они сидели молча, слушая гармошку. Солнце садилось, степь становилась красной, потом багровой. Где-то на востоке, у реки, глухо бухала артиллерия. Не здесь, на другом участке.

— Завтра опять? — спросил Яков.

— Наверное. Они упрямые.

— И мы.

— И мы.

Гармошка замолчала. Наступила ночь, и звёзды высыпали над степью, яркие, равнодушные. Где-то стреляли, где-то умирали, а небо висело над степью, как висело тысячу лет назад. Яков лёг на землю, подложив под голову вещмешок. Завтра снова бой.

Глава 29

Золото

15 июля 1939 года. Москва, Кремль

Пакет пришёл с утренней фельдъегерской почтой, в брезентовом конверте, прошитом суровой ниткой, с пятью сургучными печатями и грифом, которого Сергей раньше не видел: «Лично. Вскрытию посторонними не