1939 - Роман Смирнов

На четвёртый день Малышев составил радиограмму. Но сначала — подвёл итоги. Сел в тени скалы (Рахим подвинулся, дав место), разложил на коленях записную книжку и стал считать.

Двадцать четыре пробы. Восемнадцать с видимым золотом. Шесть без видимого, но с признаками сульфидной минерализации (пирит, халькопирит), что в гидротермальных жилах часто сопутствует золоту. Промывка шлихов из ручья положительная: в каждом лотке от трёх до семи знаков золота, мелкого, но отчётливого. Значит, жила размывалась тысячи лет, миллионы — и золото уносилось ручьём, оседая в песке. Природная фабрика, работавшая со времён динозавров.

Протяжённость жилы по результатам маршрутного обследования — не менее двухсот метров. Но это минимум, видимый на поверхности. Жила могла продолжаться под землёй на километры. Чтобы узнать точно, нужно бурение. Буровой станок, рабочие, время. Месяцы. Может быть, год.

Малышев закрыл книжку, убрал в нагрудный карман. Посмотрел на горы: сухие, раскалённые, безжизненные на вид. Но внутри живые, полные огня, который прятали духи.

— Рахим, — сказал он, — ваш дед был мудрым человеком.

Старик усмехнулся.

— Мой дед не умел читать. Но видел то, чего не видят учёные.

Малышев не стал спорить. Продиктовал Зуеву радиограмму — медленно, тщательно подбирая слова.

— Пиши: «Москва, Совнарком, лично. Экспедиция Малышева. Район Тамдытау, западный склон. Обнаружены кварцевые жилы с видимой минерализацией тяжёлых металлов. Предварительная оценка — перспективно. Отобраны пробы для лабораторного анализа. Необходима детальная разведка с применением бурения. Запрашиваю дополнительное оборудование и людей. Малышев».

«Тяжёлые металлы». Не «золото» — «тяжёлые металлы». Осторожность, вбитая инструкцией: не называть вещи своими именами по открытому каналу.

Зуев застучал ключом. Сухой треск морзянки разнёсся над раскалёнными камнями, и Малышев подумал, что эти несколько строк весят больше, чем вся порода, которую они перелопатили за пять месяцев.

⁂

Москва, Кремль. Тот же день, вечер

Радиограмма легла на стол Сергея между двумя другими бумагами: шифровкой от Жукова («Противник подтягивает третью дивизию. Прошу ускорить переброску резервов») и запиской Молотова («Англо-французская делегация прибывает 11 августа. Программа приёма утверждена»).

Клочок бумаги с карандашными буквами. «Кварцевые жилы с видимой минерализацией тяжёлых металлов». «Предварительно — перспективно».

Сергей перечитал трижды. «Перспективно» на языке геологов означало: «мы нашли что-то, но не хотим обещать, пока не проверим». Осторожность профессионала, который боится обмануть. Но «видимая минерализация» — это золото, видимое невооружённым глазом. А видимое золото в кварцевой жиле это не россыпь, это коренное месторождение. Большое. Возможно — очень большое.

Мурунтау. Он помнил это слово, помнил карьер, видимый из космоса, помнил цифры: пять тысяч тонн разведанных запасов, крупнейшее в мире. И вот — первый звонок. Первый сигнал, что память не обманула, что координаты, указанные приблизительно, «где-то в горах Тамдытау, на водоразделе», оказались достаточно точны.

Сергей написал на полях: «Малышеву всё, что просит. Людей, оборудование, охрану. Приоритет высший. Результаты лабораторного анализа мне лично. Секретность абсолютная».

Он положил радиограмму в сейф, в ту папку, где лежали документы, которые не видел даже Поскрёбышев. Тонкий листок, стоивший миллиарды. Пока потенциально. Через год, если всё подтвердится, — реально.

Золото, а значит, валюта, станки, заводы по западным лицензиям, танки и самолёты. Всё — из этого клочка бумаги, из кварцевой жилы в горах, где сорок пять градусов и духи прячут огонь.

За окном московский вечер. Длинный, светлый, пахнущий липой и бензином. На столе — три листка: Жуков просит танки, Молотов готовит приём, Малышев нашёл золото. Монгольская степь, европейские столицы, среднеазиатская пустыня — и всё сходится здесь, на этом столе, под зелёной лампой.

Глава 27

Первая корректировка

25 июня 1939 года. Монголия, район Халхин-Гола

Грузовик остановился посреди ничего. Яков спрыгнул с борта, огляделся и не увидел ни окопов, ни блиндажей, ни людей. Только степь, жёлтая и плоская, до самого горизонта.

— Приехали, — сказал водитель. — Дальше пешком.

— Куда?

Водитель махнул рукой куда-то на восток, где небо было чуть темнее.

— Туда. Километра три. Увидишь холм, на холме — НП. Спросишь майора Соколова.

Яков закинул вещмешок на плечо, проверил рацию — тяжёлая, угловатая, в брезентовом чехле. Фляжка, бинокль, планшет с картой. Всё, чему учили в академии и что нужно корректировщику.

Грузовик развернулся и уехал, подняв облако пыли. Яков остался один.

Три километра по степи оказались длиннее, чем он думал. Трава доходила до пояса, сухая, жёсткая, царапала руки. Под ногами хрустели какие-то колючки. Солнце било в спину, и через полчаса гимнастёрка промокла насквозь. Рация оттягивала плечо, и Яков перевешивал её то на левое, то на правое, но легче не становилось.

Холм он увидел издалека — невысокий, пологий, похожий на все остальные холмы вокруг. Но на этом были люди. Маленькие фигурки на склоне, и что-то блеснуло на солнце — бинокль или прицел.

Яков пошёл быстрее.

⁂

Майор Соколов оказался невысоким, плотным, с обветренным лицом и седыми висками. Он сидел в окопе на ящике из-под снарядов и ел тушёнку прямо из банки, зачерпывая ложкой.

— Джугашвили? — он посмотрел на документы, потом на Якова. — Грузин?

— Да.

— Артиллерист?

— Да.

— Корректировщиком работал?

— На учениях.

Соколов хмыкнул, отложил банку.

— На учениях. Ладно. Петров!

Из-за поворота хода сообщения появился человек — лет сорока, худой, жилистый, с перевязанной левой рукой. Сержантские треугольники на петлицах выгорели до белизны.

— Вот тебе напарник, — сказал Соколов. — Лейтенант Джугашвили. Покажи ему, что к чему.

Петров посмотрел на Якова без выражения. Кивнул.

— Пошли.

⁂

НП располагался в трёхстах метрах от основных позиций, на обратном склоне холма. Окоп в полный рост, накрытый жердями и дёрном, две амбразуры — на восток и на юго-восток. Стереотруба на треноге, полевой телефон, два ящика с гранатами. Тесно, пыльно, пахло потом и махоркой.

— Вот, — сказал Петров. — Дом родной.

Яков огляделся. В углу шинель, свёрнутая валиком. На стене карта, исчёрканная карандашом. На полу гильзы, много, россыпью.

— А это откуда?

— От японцев. Позавчера накрыли миномётом, пришлось отстреливаться.

Яков посмотрел в амбразуру. Степь, ровная, жёлтая. Вдалеке — что-то похожее на окопы, бугры свежей земли, столбы с проволокой.

— Это они?

— Они. Восемьсот метров. Иногда ближе подходят, ночью.

Петров достал из кармана мятую пачку, выбил папиросу.

— Ты раньше под огнём был?

— Нет.

— Значит, будешь. Главное — не высовывайся.