1939 - Роман Смирнов

Халхин-Гол из пограничного инцидента превращался в сражение. Из сражения в войну. Маленькую, далёкую, незаметную для европейских газет, которые писали о Данциге, о Гитлере, о коридоре. Но войну, в которой решалось больше, чем судьба степной реки.

Сергей встал из-за стола, подошёл к карте на стене. Халхин-Гол, точка на краю огромного пространства. А рядом другие точки, другие нити. Берлин: Шнурре ждал сигнала. Лондон: Дрэкс плыл на пароходе. Хельсинки: Маннергейм укреплял линию. Харьков: Кошкин доводил коробку передач. Горький: Поликарпов ставил шаблоны на каждое рабочее место. Кронштадт: Исаков вешал пушки на баржи. Тамдытау: Малышев бил молотком по кварцу.

Всё одновременно, и всё на нём.

Он не мог быть везде. Не мог проверить каждый узел, каждую нить. Мог только выбирать людей и доверять им. Жуков дрался в степи и побеждал. Кошкин строил танк. Исаков строил флотилию. Малышев искал золото. Все делали своё, и любой из них мог ошибиться, и ни одну ошибку нельзя было исправить задним числом.

Впереди августовский контрудар, который должен был поставить точку. Если получится, японская угроза с востока будет снята на годы, и можно будет развернуться к западу. К тому, что придёт через два года. К тому, чего нельзя предотвратить, можно только подготовиться.

Глава 24

Сын

12 июня 1939 года. Москва — Кунцево

Дорога на Ближнюю дачу заняла сорок минут — пробки на Можайском шоссе, ремонт моста через Сетунь, грузовик с углём, перегородивший переезд. Власик нервничал, дважды порывался выйти и разобраться, но Сергей не торопился. Вечер был тёплый, окно приоткрыто, и в машину залетал запах скошенной травы с обочины.

Дети. Он думал о детях.

Светлана — тринадцать, уже не ребёнок. Русые косы, веснушки, привычка хватать его за руку, когда они шли по дорожке сада. С ней было легко. Она была девочкой, которая ничего не помнила о прежнем отце, кроме редких визитов и ещё более редких разговоров. Для неё Сергей с самого начала был тем отцом, которым хотел быть, и она приняла это как должное, как дети принимают солнце и воду.

Василий сложнее. Восемнадцать, курсант авиашколы, высокий, резкий, с материнским упрямством и отцовской злостью. Василий помнил. Помнил холод и окрики, помнил, как отец отвернулся у гроба матери, помнил тяжёлую руку и тяжёлое молчание. Когда «отец» изменился, не сразу, постепенно, месяц за месяцем, — Василий не обрадовался. Насторожился. Ждал подвоха. Через три года ждать перестал, но и не сблизился. Приезжал на праздники, ел за одним столом, отвечал на вопросы. Не больше.

А Яков?

Сергей смотрел на проплывающие за окном дома и пытался вспомнить, когда видел Якова в последний раз. Год назад? Полтора? На каком-то приёме, кажется, или случайно, в коридоре наркомата. Высокий молодой человек в форме без знаков различия, с тёмными глазами матери-грузинки и отцовским тяжёлым подбородком. Они кивнули друг другу и разошлись. Не о чем было говорить.

Яков Иосифович Джугашвили. Тридцать два года. Сын от первого брака, от Като Сванидзе, умершей, когда мальчику было восемь месяцев. Выросший у родственников в Грузии, почти без отца. Пытался застрелиться в двадцать девятом, неудачно, и настоящий Сталин сказал: «Даже это толком сделать не смог». Женился, развёлся, женился снова. Работал инженером, потом поступил в Артиллерийскую академию. Старался быть незаметным, не пользоваться фамилией, не напоминать о себе.

В той истории, которую Сергей помнил обрывками, Яков попал в плен в сорок первом. Под Витебском, в первые недели войны, когда фронт рушился как карточный домик. Немцы предложили обмен: Яков Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, взятого в Сталинграде. Сталин отказался. «Я солдата на маршала не меняю». Яков погиб в концлагере Заксенхаузен в сорок третьем. То ли застрелен при попытке к бегству, то ли сам бросился на проволоку под током.

Машина свернула на подъездную дорогу к даче. Гравий хрустел под колёсами. Сосны стояли вдоль обочины тёмной стеной, неподвижные в безветренном вечере.

Яков ждал.

⁂

Он стоял у крыльца, в командирской гимнастёрке без знаков различия, в фуражке, которую держал в руках. Увидел машину — вытянулся, надел фуражку. Лицо застыло в выражении, которое Сергей уже научился распознавать: готовность к удару. Так смотрят люди, привыкшие к отказам.

Сергей вышел из машины. Власик остался у ворот, понимал — не его дело.

Несколько шагов по дорожке, вымощенной красным кирпичом. Яков отдал честь, коротко, по уставу.

— Товарищ Сталин.

Не «отец». Товарищ Сталин. Сергей отметил это и ничего не сказал.

— Пойдём в дом.

Они вошли. В гостиной было прохладно, окна на северную сторону, солнце сюда не добиралось. На столе — графин с водой, два стакана, ваза с яблоками, которые никто не ел. Домработница Валентина Васильевна умела появляться вовремя и исчезать, когда нужно.

Сергей сел в кресло. Яков остался стоять.

— Садись.

Пауза. Яков сел на край стула, прямой, как на приёме у начальника. В каком-то смысле так и было.

Сергей смотрел на него и думал: чужой человек. Родной сын этого тела — и совершенно чужой. Тридцать два года, и они не провели вместе и десяти часов за всю жизнь. Не вина Якова. Вина того, кто был здесь до Сергея. Того, настоящего.

— Твой рапорт, — сказал Сергей. — Прочитал.

Яков не ответил. Ждал.

— Хочешь на Халхин-Гол.

— Да.

— Почему?

Молчание. Яков смотрел в сторону, на стену, на портрет Ленина, который висел здесь, когда Сергей въехал, и который он так и не снял. Потом — медленно, словно преодолевая сопротивление:

— Потому что я артиллерист. Два года в академии. Для этого.

— Для чего — для этого?

— Для войны.

Простые слова. Без пафоса, без «защиты Родины» и «священного долга». Просто: учился — хочу применить.

— Там опасно, — сказал Сергей.

Яков посмотрел на него впервые за весь разговор. В глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее горькое удивление.

— Я знаю.

— И всё равно?

— И всё равно.

Сергей встал, подошёл к окну. За окном — сад, яблони в мелкой завязи, уже отцветшие. Тишина, нарушаемая только птицами. Дача, построенная для отдыха вождя, в которой вождь никогда не отдыхал.

Он думал о том, что знал из будущего. О плене, о Заксенхаузене, о проволоке под током. Об отце, который не обменял сына. О сыне, который умер, так и не узнав, любил ли его отец хоть когда-нибудь.