1939 - Роман Смирнов

и ехали на травяных колёсах, и колёса хватало на пятьдесят километров, потом трава истиралась, и грузовик вставал, и водитель набивал снова, и ехал, и снова вставал. Двести грузовиков на бумаге означали сто двадцать на ходу, и то в хороший день.

Ковалёв, нарком путей сообщения, гнал эшелоны до Читы. Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли составы с пометкой «литер»: боеприпасы, горючее, запчасти, продовольствие. Но от Читы до фронта никакого Ковалёва. Только степь, пыль и грузовики, которые ломались быстрее, чем их чинили.

Жуков решал проблему так, как решал всё: приказом. «Двести грузовиков из Забайкальского округа немедленно. Водителей из учебных частей. Маршрут круглосуточно, в два потока. Кто стоит — под трибунал». Грубо, жестоко, эффективно. Грузовики пошли. Водители, мальчишки из учебных рот, необученные, неопытные, ехали по степи днём и ночью, засыпали за рулём, съезжали с колеи, переворачивались. Трое погибли в авариях за первую неделю. Четвёртый, рядовой Зайцев из Иркутска, заснул на рассвете, грузовик ушёл с дороги и опрокинулся в промоину, и три тонны снарядов легли на кабину. Зайцева вытащили живым, с переломанными ногами и рёбрами, эвакуировали в Читу. Снаряды собрали и погрузили на другую машину. Война не терпела остановок.

Восьмого июня пришло донесение в Москву, составленное начальником штаба. Жуков писал мало и неохотно, предпочитая действие бумаге, и начальник штаба, полковник с перебинтованной рукой, составлял документы за двоих.

'Противник активен на всём фронте. Ежедневные атаки силами до полка. Авиация интенсивная, но наше превосходство в воздухе закрепляется. На земле тяжело. Пехота отстаёт от танков. Причины: низкая физическая подготовка, страх открытого пространства (степь), отсутствие навыков взаимодействия с бронетехникой. Средние командиры добросовестны, но безынициативны. Ждут приказа. Принимаю меры.

Снабжение хромает. Расход боеприпасов выше расчётного. Горючее на пять дней. Продовольствие на семь. Нужны дополнительные поставки. Жуков'.

Сергей читал это в кабинете, при зелёной лампе, и строчка за строчкой подтверждала то, что он знал и чего боялся. Армия не готова. Лучше, чем на Хасане, значительно лучше: авиация сработала, артиллерия с корректировщиками била точнее, связь худо-бедно, но работала. Испанские ветераны сделали своё дело в воздухе. Предварительное развёртывание спасло от катастрофы первых дней. Всё, что он готовил три года, было видно в этом донесении, между строк, если знать, куда смотреть.

Но пехота отстаёт. Командиры ждут приказа. Снабжение хромает. Те же болезни, о которых кричал Малиновский, о которых докладывал Тухачевский, о которых Сергей знал из будущего. Болезни не лечились за три года. Может, за пять. Может, за десять. Может, никогда.

— А у нас два года, — сказал Сергей вслух, в пустом кабинете.

Два года до июня сорок первого. Если дата не сдвинется. Если знание будущего ещё чего-то стоит.

Он вызвал Поскрёбышева и продиктовал две шифровки.

Первую Жукову: «Всё, что просите, будет отправлено немедленно. Готовьте контрнаступление на август. Цель: полный разгром японской группировки. Масштаб: не менее трёх дивизий, с танковой бригадой и авиацией. Подробный план представить к пятнадцатому июля. Сталин».

Вторую Шапошникову: «Подготовить директиву по итогам боёв на Халхин-Голе. Основное: средний командный состав не способен действовать без приказа сверху. Разработать программу обучения инициативному командованию. Срок: до конца года. Внедрить во все военные округа. Шапошников, это важнее новых танков. Сталин».

Вторую шифровку он перечитал, подумал и зачеркнул последнюю фразу. Шапошников и так знал, что важно. Не надо подчёркивать. Подчёркивание — признак неуверенности. Сталин не бывает неуверен.

⁂

Десятого июня перелом. Японцы предприняли последнюю крупную атаку, двумя полками, при поддержке танков и авиации. Атака была хорошо подготовлена: артподготовка сорок минут, потом танки, лёгкие «Ха-Го», тонкобронные, слабовооружённые по советским меркам, но быстрые и многочисленные. За танками пехота, густыми цепями, как на учениях. Японцы воевали по наставлению, и наставление не менялось с двадцатых годов, и пехота шла цепями, потому что так было написано.

Артиллерия, получившая наконец корректировщиков на передовой (испанский опыт: в Испании артиллеристы-республиканцы сидели с рациями в окопах пехоты и наводили огонь по видимым целям, а не по квадратам на карте), накрыла японские колонны на марше. Снаряды ложились точно, по скоплениям, по дорогам, по переправам. Первый залп разнёс головной «Ха-Го», и экипаж выскочил из горящей машины и побежал назад, и второй «Ха-Го» объехал его, и третий, и японская атака продолжалась, потому что наставление не предусматривало остановки из-за потерь.

Танки БТ-7 ударили во фланг. Двадцать машин, вылетевших из-за высоты 733 на полной скорости, врезались в боевой порядок японской пехоты, как нож в масло. «Ха-Го» пытались развернуться навстречу, но сорокапятимиллиметровые пушки БТ пробивали их тонкую броню с километра, а японская тридцатисемимиллиметровка еле брала борт «бэтэшки» с трёхсот метров. Бой техники был неравным, и бой техники был коротким: за двадцать минут сгорели девять «Ха-Го» из четырнадцати. Остальные пять отошли. Экипажи тех девяти, по большей части, погибли в машинах.

Авиация бомбила переправы через Халхин-Гол. СБ, скоростные бомбардировщики, шли тройками на высоте полторы тысячи метров, ниже нельзя из-за зениток, выше бесполезно, потому что мосты узкие. Бомбы ложились вокруг переправ, в воду, в песок, изредка попадали. Один мост разнесло прямым попаданием, и японская колонна с боеприпасами, двенадцать грузовиков, стояла на берегу до вечера, пока сапёры не навели понтон. За эти часы колонну трижды штурмовали И-16, переоборудованные для бомбометания: по две пятидесятикилограммовые бомбы под крыльями и пулемёты. Пять грузовиков сгорело. Боеприпасы, которые в них везли, не дошли до передовой, и вечером японским пулемётчикам не хватило патронов, и атака захлебнулась.

К вечеру японцы отошли за реку, потеряв около шестисот человек. Линия фронта стабилизировалась. Не победа ещё, но перелом: от обороны к подготовке наступления. Жуков почувствовал это раньше всех. Он стоял на бруствере КП, как стоял всегда, в полный рост, и смотрел на догорающие «Ха-Го» и на пыль, медленно оседающую над степью, и думал не о том, что произошло, а о том, что должно произойти.

Шифровка ушла в Москву вечером: «Атака противника отбита. Фронт стабилизирован. Готовлю контрнаступление. Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков».

Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков просил много, больше, чем мог поглотить один участок фронта, но он знал, чего хотел: не удерживать, а разгромить. Не оттеснить японцев за реку, а уничтожить их группировку целиком, чтобы вопрос о северном направлении был закрыт на годы. Жуков думал не тактически, а стратегически: впервые, может быть. Степь учила.

Сергей прочитал шифровку и написал на полях: «Дать всё, что просит. Эшелоны немедленно. Контроль: Ковалёв. Сталин».

И отдельно, Шапошникову: «План контрнаступления. Срок: август. Цель: полный разгром