1939 - Роман Смирнов

«чтобы не отвлекать снайперов», как объяснил адъютанту с мрачным юмором. Адъютант юмора не оценил, но петлицы убрал в планшет. Две минуты. Три. Ни один снайпер не стрелял, потому что до японских позиций было полтора километра и ни один снайпер, даже самый лучший, не работал на таком расстоянии. Жуков это знал. Начальник штаба нет. В этом была разница между командиром и штабистом.

Потом спрыгнул в окоп, отряхнул колени.

— Окопались неглубоко. Полного профиля нигде. Ходов сообщения нет. Стоят в открытых ячейках, как мишени на стрельбище. Почему?

— Грунт твёрдый, товарищ комдив. Камень в полуметре от поверхности. Сапёрных инструментов не хватает.

— Достать. Сегодня. Ломами, кирками, чем угодно. Полный профиль к утру на всех позициях. Доложить.

Начальник штаба открыл рот, хотел сказать, что ломов нет и кирок нет, а те, что были, сломались о степной камень ещё неделю назад, но посмотрел в глаза Жукову и промолчал. Что-то в этих глазах, серых, тяжёлых, без тени сочувствия, говорило: проблемы с ломами решай сам, я решаю другие проблемы.

— Доклад обстановки. Авиация?

Голос негромкий, хриплый от пыли, но с интонацией, которая не допускала промедления. Не повышал голос. Не нужно было.

— Шестнадцать И-16 в воздухе, товарищ комдив. Патрулируют район Баин-Цагана. Японских самолётов пока не обнаружено.

— Артиллерия?

— Два дивизиона развёрнуты на позициях. Пристрелка по высоте завершена. Готовы к открытию огня.

— Танки?

— Бригада на подходе. Головной батальон в трёх километрах. Будут здесь через двадцать минут.

Жуков опустил бинокль. Повернулся к начальнику штаба, полковнику с усталым лицом и перебинтованной левой рукой. Осколок, утром, при обстреле КП. Полковник замотал руку бинтом и продолжил работать, не сказав никому.

— Через двадцать минут атака. Танки в лоб, на высоту. Артиллерия: десятиминутная подготовка, потом перенос огня в глубину. Пехота за танками, интервал двести метров. Авиация: штурмовка позиций на высоте перед атакой.

— Товарищ комдив, — полковник говорил осторожно, подбирая слова, — пехота не успевает подтянуться. Два батальона ещё на марше. Атака без достаточной пехотной поддержки…

— Атака через двадцать минут, — повторил Жуков. Не повысив голоса. Не объясняя.

Полковник замолчал. Он служил двадцать лет, прошёл Гражданскую, два конфликта на КВЖД и Хасан. Он знал, что атака без пехоты означает потери среди танкистов, потому что танки без пехоты слепы. Он знал и другое: каждый час промедления позволяет японцам окопаться глубже. Жуков делал выбор между двумя видами потерь и выбирал меньшие. Полковник понял это не сразу. Когда понял, промолчал окончательно.

⁂

Через двадцать минут земля задрожала.

Артиллерия ударила первой. Двадцать четыре ствола, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, скорострельность четыре выстрела в минуту. Высота Баин-Цаган исчезла в облаке разрывов: чёрных, коричневых, с фонтанами земли и камней. Десять минут, которые для японских солдат в свежевырытых окопах на вершине были вечностью. Окопы обрушивались, брустверы горели от зажигательных снарядов, землянки, которые не успели перекрыть брёвнами, складывались, как карточные домики. Связист на КП считал машинально, по привычке: двадцать четыре ствола, четыре выстрела в минуту, десять минут. Девятьсот шестьдесят снарядов. Почти тысяча снарядов на участок шириной в километр. Лунный пейзаж.

Потом тишина. Секунда, две. Пыль ещё висела в воздухе, густая, непроницаемая, и сквозь неё ничего не было видно. А потом из-за холма вышли танки.

БТ-7, быстрые, лёгкие, с характерным силуэтом: приплюснутая башня, длинный корпус, широкие гусеницы. Не Т-34, далеко не Т-34. Тонкая броня, которую пробивала любая противотанковая пушка. Бензиновый двигатель, загоравшийся от попадания. Но в степи, на твёрдом грунте, их скорость была главным оружием. Пятьдесят километров в час по ровной поверхности; японские противотанковые расчёты, оглушённые десятиминутным обстрелом, не успевали навести орудия. Танк пролетал мимо прежде, чем наводчик совмещал прицел с целью, оставляя за собой шлейф пыли и ужас.

Первый батальон, двадцать машин, пошёл на высоту с юга. Танки шли колонной по лощине, скрытые от наблюдателей на вершине, потом развернулись в линию, как пальцы расставленной руки, и рванулись вперёд, набирая скорость. Лязг гусениц, рёв моторов, трассеры противотанковых пушек, которые тянулись к танкам оранжевыми нитями и чаще мазали, чем попадали. Первый танк загорелся в четырёхстах метрах от вершины. Снаряд пробил борт, бензобак вспыхнул, башня окуталась чёрным дымом. Экипаж выскочил, двое, третий остался внутри. Второй танк, обогнув горящую машину, прошёл вперёд, встал на гребне и открыл огонь по окопам прямой наводкой. Сорокапятимиллиметровый снаряд в окоп с трёхсот метров, осколочный, без промаха, потому что промазать на таком расстоянии невозможно даже для плохого наводчика.

Японцы не побежали. Побежать было некуда: позади обрыв, впереди танки, с флангов пехота. Они стреляли из окопов, из воронок, из-за камней. Бросали связки гранат под гусеницы. Один офицер, с саблей в руке, выскочил на бруствер и бросился на танк, как будто хотел зарубить его. Пулемётная очередь срезала его в трёх шагах. Двое солдат с бутылками бензина, самодельными, с фитилями из ветоши, подожгли один БТ-7, попав в моторное отделение через вентиляционную решётку. Танк загорелся, повернулся на месте, врезался в соседний окоп и замер, горящий, с открытыми люками, из которых валил густой чёрный дым.

К пяти часам вечера всё было кончено. Высота Баин-Цаган, занятая японцами утром, была отбита. На вершине стояли советские танки, побитые, закопчённые, с вмятинами от снарядов и потёками масла на бортах. Между ними, в перевёрнутых японских окопах, в воронках, на обожжённой траве лежали тела. Много тел. Японцы потеряли больше тысячи человек на этой высоте, за один день. Пленных было мало, человек двадцать, раненых, тех, кто не мог двигаться. Остальные сражались до конца. Такова была доктрина, такова была культура. Умереть за императора считалось высшей честью.

Советские потери за день: девять танков сгорело, четыре повреждено, сто двенадцать человек убитыми, двести с лишним ранеными. Из пехоты, которая подошла к высоте уже после танков и зачищала окопы, потери были невелики: тридцать человек. Основная цена легла на танкистов.

Жуков осмотрел высоту вечером. Прошёл по разбитым окопам, наступая на гильзы, битое стекло, обломки оружия. Остановился у горелого танка, посмотрел на обугленный корпус, на рваную дыру в борту.

— Горят, — сказал он адъютанту. Не с жалостью, с констатацией. — Бензиновые. При первом попадании. Нужны дизельные. Пишите: запросить у Москвы информацию о сроках поставки Т-34 и КВ. Для следующей операции.

Адъютант записал. Т-34 ещё не существовал в серии, только опытный образец в Харькове, но Жуков уже думал о нём. Это тоже было частью его характера: воевать тем, что есть, и одновременно требовать то, что нужно.

Ночь