1939 - Роман Смирнов

все: застава на южном фланге, тридцать человек с устаревшими винтовками Мосина и одним станковым пулемётом, держалась два часа. Командир, молодой монгольский офицер, обучавшийся в Москве, стрелял сам, когда кончились пулемётчики, и погиб, когда японский батальон обошёл заставу с тыла и ударил в спину. Из тридцати уцелели семеро. Их нашли потом, в овраге за заставой, оглохших, в рваных дэлах, с пустыми обоймами. Один, мальчишка лет восемнадцати, всё ещё сжимал в руке штык, отломанный от приклада.

Остальные заставы бежали. Их нельзя было винить: монгольская армия в тридцать девятом году была армией лишь по названию, плохо вооружённая, необученная, с командирами, которые умели сидеть в седле, но не умели читать карту. Против кадровой японской дивизии, прошедшей китайскую войну, у них не было шансов. Часть бежала на юг, к монгольским кочевьям. Часть растворилась в степи, бросив оружие. Часть, человек сорок, добралась до советского КП к полудню, голодная, перепуганная, и старший из них, сержант с перевязанной головой, доложил по-русски, коверкая слова: «Японец пришёл. Много. Очень много. Мы стреляли. Потом нет патрон.»

К полудню японцы продвинулись на двадцать километров и заняли высоту Баин-Цаган. Пологий, ровный холм, с которого степь просматривалась на десятки километров во все стороны. Артиллерийский наблюдатель на вершине видел бы и реку, и советские позиции за ней, и дорогу, по которой шло снабжение. Худшее, что могло случиться в первые часы, случилось.

Но не самое худшее. Советские подразделения, развёрнутые по приказу Сергея ещё в начале мая, не были застигнуты врасплох. Танковая бригада стояла под Ундурханом в полной готовности, механики спали в комбинезонах, водители не уходили от машин. Авиация на аэродромах была рассредоточена по капонирам, а не выстроена линейкой на лётном поле, как на параде, как стояла в реальной истории, пока японские бомбардировщики не сожгли половину парка на земле. Артиллерия заняла позиции ещё неделю назад и пристреляла ориентиры. Связь, хромая, ненадёжная, но существующая, связывала КП дивизии с бригадами и полками. Они ждали. Знали, что японцы ударят. Не знали когда. Теперь знали.

⁂

Шифровка из Монголии легла на стол Сергея в четырнадцать ноль-ноль московского времени. Через десять часов после начала атаки. Задержка неизбежная: из степи до ближайшей радиостанции шестьдесят километров верхом, от радиостанции до Улан-Батора два часа, от Улан-Батора до Москвы ещё час по шифрованному каналу. Война на краю земли, за пять тысяч километров от Кремля, и каждое донесение приходило с опозданием, как свет давно погасшей звезды.

«Противник перешёл в наступление на рубеже Халхин-Гол силами до пехотной дивизии при поддержке артиллерии и авиации. Монгольские части отошли. Высота Баин-Цаган занята противником. Потери уточняются. Жуков принял командование. Организует оборону. Запрашивает разрешение на контрудар».

Сергей прочитал дважды. Не от неожиданности, от желания убедиться, что ничего не упустил. Жуков принял командование. Человек, прилетевший из Москвы накануне вечером, не знавший ни местности, ни обстановки, ни людей, взял на себя всё. Без совещаний, без запросов в Москву. Принял и начал действовать.

Именно за это он его послал.

Командир, стоявший на Халхин-Голе до Жукова, комдив Фекленко, был добросовестный, грамотный офицер. Он бы организовал оборону, запросил бы подкрепления, доложил бы по инстанции. К вечеру из Москвы пришёл бы ответ, к утру следующего дня Фекленко начал бы действовать, ещё через сутки танки вышли бы на исходные. Два дня. Японцы за два дня окопались бы на Баин-Цагане так, что выбить их оттуда стоило бы в пять раз дороже.

Жуков не ждал двух дней. Жуков не ждал ничего.

Сергей взял карандаш и написал на полях шифровки: «Жукову. Контрудар разрешаю. Действуйте по обстановке. Сталин».

Потом сидел минуту, глядя на карту. Халхин-Гол, тонкая синяя нитка на границе Монголии и Маньчжурии. Тысячи километров от ближайшего советского города. Степь, песок, безводье. И там, в этой степи, решалось: полезут ли японцы дальше, на Улан-Батор, на Читу, на Транссиб. Или нет. Или Жуков их остановит.

Он вызвал Поскрёбышева.

— Шапошникову: немедленно начать отправку второго эшелона. Всё, что готово, по графику «Б». Ковалёву: эшелоны в приоритете, всё остальное на запасные пути.

Поскрёбышев записал, вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Сергей закурил трубку. Табак горчил. В той истории, которую он помнил, Жуков тоже начал с контрудара на Баин-Цаган. Бросил танки без пехотной поддержки, потерял половину, но высоту отбил. Грубо, кроваво, дорого. Здесь танки были на месте раньше, снабжение лучше, авиация рассредоточена и не сгорела на земле. Может, обойдётся дешевле. Может.

⁂

В степи пыль. Она поднималась от гусениц танков, от колёс грузовиков, от тысяч сапог и висела в воздухе жёлто-серым облаком, которое не рассеивалось, а только росло. Дышать было трудно: песок забивал нос, рот, хрустел на зубах, забивал фильтры моторов. Люди обвязывали лица тряпками и всё равно кашляли, сухо, надрывно. Глаза слезились, гимнастёрки пропитывались потом и пылью до такой степени, что стояли колом. Вода, тёплая, мутная, из реки, с привкусом глины, была на вес золота. Две фляги на человека в день. Половины не хватало.

Степь не была пустой. Казавшаяся ровной, как стол, она была полна складок, лощин, промоин, невидимых с расстояния ста метров, но достаточных, чтобы спрятать роту, или батарею, или засаду. Трава высокая, по пояс в некоторых местах, скрывала провода связи, мины, тела. Ветер менялся каждый час: утром с востока, днём с юга, вечером стихал, и тогда пыль медленно оседала, и мир становился неожиданно чётким, резким, как фотография. В этой степи невозможно было ориентироваться по привычным меткам. Ни деревьев, ни зданий, ни дорог. Только трава, камни и горизонт, одинаковый во все стороны. Штабные карты, составленные по аэрофотосъёмке, показывали сотни номерных высоток, отличавшихся друг от друга на три-четыре метра. Командиры путали их. Артиллерия стреляла не по тем координатам. Снабженцы привозили боеприпасы не тому полку. Связисты тянули провод не к тому КП. Степь обманывала всех одинаково.

Жуков прибыл на командный пункт дивизии, когда артиллерия уже работала. КП представлял собой окоп в полный рост, накрытый досками и дёрном, с двумя щелями-амбразурами, направленными на высоту. Провода связи разбегались от него в четыре стороны, частично закопанные, частично просто брошенные по траве. У входа стоял ГАЗ-АА с рацией в кузове, антенна торчала над степью, как единственное вертикальное сооружение в радиусе километра.

Первое, что Жуков сделал, приехав, это поднялся на бруствер. В полный рост. Под возможным обстрелом. Начальник штаба дёрнулся:

— Товарищ комдив, снайперы…

Жуков не ответил. Стоял, смотрел в бинокль. Широкоплечий, невысокий, в запылённой гимнастёрке без знаков различия. Снял их перед выездом на передовую,