1939 - Роман Смирнов

опустилась на степь быстро, как опускается занавес. Без сумерек, без переходов. Минуту назад было серо, и вдруг стало черно. Звёзды высыпали разом, крупные, яркие, низкие, какими они бывают только в степи и в пустыне. Воздух остыл мгновенно: днём сорок градусов, ночью десять. Солдаты, пропотевшие насквозь за день, мёрзли. Шинели были в обозе, обоз отстал, и люди кутались в плащ-палатки, сидели, прижавшись друг к другу, и дремали, не засыпая. Артиллерия постреливала в темноту, по площадям, без цели, просто чтобы японцы не забывали, что русские здесь. Японцы отвечали, редко, неточно. Пули свистели над головой, невидимые в темноте, и каждый раз кто-то вздрагивал, хотя все понимали, что шальная пуля не слышна. Ту, которая в тебя, не услышишь.

Жуков не спал. Сидел на КП, при свете керосинки, над картой. Карта была исчёркана карандашом: стрелки, кружки, номера частей, пометки. Пил чай, крепкий, из жестяной кружки. Курил. Думал.

Высота отбита. Первый удар отражён. Но это начало, не конец. Японцы вернутся. Подтянут резервы из Маньчжурии: гарнизон Квантунской армии полмиллиона штыков, и на Халхин-Гол они могут бросить ещё две-три дивизии. Авиацию. Артиллерию. Всё, что не нужно в Китае. А нужно ли в Китае? Война в Китае тянулась третий год, и конца не было видно. Может, японское командование решит, что Халхин-Гол важнее.

Жуков достал блокнот и начал писать. Не донесение, не приказ. Список того, что нужно для полного разгрома. Три стрелковые дивизии полного состава. Танковая бригада, лучше две. Артиллерийский полк РГК. Авиационная дивизия, не меньше ста пятидесяти машин. Боеприпасов на десять дней интенсивного боя. Горючего втрое больше нынешнего запаса. Продовольствия. Медикаментов. Автотранспорта.

Список был длинный. Жуков перечитал, не вычеркнул ни строчки. Убрал блокнот в планшет.

Утром отправит в Москву. Москва даст. Или не даст. Если не даст, он будет воевать тем, что есть. Но просить обязан.

Степь молчала. Звёзды горели. Где-то далеко выл шакал, и этот одинокий, тоскливый звук был единственным, что напоминало: мир существует и за пределами окопов, танков и мёртвых тел на высоте Баин-Цаган.

Глава 23

Жуков

3–10 июня 1939 года. Монголия, район Халхин-Гола

Сражение втягивало в себя людей, технику и время, как воронка, которая расширялась с каждым днём и не отпускала никого, кто в неё попал. Японцы, потеряв высоту Баин-Цаган, не отступили. Отступать было не в их доктрине, не в их культуре, не в их крови. Перегруппировались, подтянули резервы из Маньчжурии: свежий полк, артиллерийский дивизион, зенитную батарею. И ударили снова. Теперь с авиацией.

Третьего июня над степью появились японские истребители. Ки-27, лёгкие, манёвренные, с красными кругами на фюзеляжах и крыльях. Шестьдесят машин, а может, и больше: трудно считать, когда небо кипит. Советские И-16 встретили их над рекой, и начался бой, в котором тактика уступила место инстинкту, а мастерство уступило выносливости.

Воздушный бой в степи не то, что бой над городом или над лесом. Некуда спрятаться. Нет облаков: небо ясное третью неделю. Нет гор, нет зданий, нет леса, за который можно нырнуть. Два самолёта видят друг друга за десятки километров, и бой, длинный, на горизонтальных виражах, на вертикалях, на петлях Нестерова, превращается в испытание: кто раньше устанет, кто раньше ошибётся, кто раньше подставит хвост.

Лейтенант Скобарихин из третьей эскадрильи дрался в этом бою сорок минут. Сорок минут непрерывного маневрирования на перегрузках, от которых темнело в глазах и руки наливались свинцом. Ки-27 висел у него на хвосте, серебристый, юркий, с чёрным кольцом двигателя и яркими кругами хиномару на крыльях. Японский пилот был хорош, может быть, один из тех, кто прошёл Китай. Он держался в мёртвой зоне, сзади-снизу, откуда Скобарихин не мог его достать, и методично стрелял короткими очередями. Пули щёлкали по фюзеляжу, одна пробила фонарь кабины, обдав лицо стеклянной крошкой. Скобарихин зажмурился, открыл один глаз, левый, правый залило кровью из пореза на лбу. Бросил машину в пикирование. Ки-27 пошёл следом. «Ишачок» тяжелее, и на пикировании разгонялся быстрее. Скобарихин выжал газ до упора, стрелка спидометра полезла за пятьсот. На этой скорости Ки-27 разваливался от перегрузок, и японский пилот это знал. Отстал. Скобарихин выровнял машину у самой земли, над самой травой, так низко, что колёса шасси чертили по верхушкам ковыля. Развернулся. Набрал высоту. Японца больше не видел.

Приземлился с девятью пробоинами в фюзеляже, простреленным элероном и залитым кровью лицом. Техник насчитал четырнадцать попаданий, потом сбился. Скобарихин вылез из кабины, сел на крыло, и руки у него тряслись так, что не мог достать папиросу. Техник дал ему прикурить, поднося огонёк обеими руками, потому что у техника тоже тряслись.

В первый день потери были тяжёлыми: одиннадцать И-16 сбиты, пятеро лётчиков погибли, трое ранены, прыгали с парашютом над степью, и монгольские кавалеристы скакали к точкам приземления, чтобы подобрать раненых раньше японцев. Двое дошли. Третьего, лейтенанта Мухина, нашли мёртвым: парашют раскрылся нормально, приземление мягкое, степь ровная, но пуля, попавшая в живот ещё в воздухе, сделала своё дело. Он лежал на траве, аккуратно сложив парашют, видимо, по привычке, и умер от потери крови, не дождавшись помощи. Ему было двадцать четыре года.

Противник потерял девять машин. Счёт не в нашу пользу. Японские пилоты были опытнее: они воевали в Китае второй год, имели по сто, двести, триста часов боевого налёта. Советские строевые лётчики видели противника впервые, многие вообще впервые стреляли по живой цели. Ки-27 был легче И-16, манёвреннее на горизонталях, быстрее в наборе высоты. Но И-16 был крепче: пилотская кабина частично бронирована, пусть наспех, листами котельной стали, но всё же. Двигатель М-62 мощнее, и на пикировании «ишачок» разгонялся до скоростей, при которых японская машина разваливалась.

Но главное: «испанцы». Двенадцать человек, рассредоточенные по эскадрильям. Те самые, которых Сергей собрал в январе и отправил на восток, вместо того чтобы оставить инструкторами в училищах. Те, кто дрался с «мессершмиттами» над Мадридом и Гвадалахарой. Они знали то, чего не знали остальные: как воюет настоящий истребитель. Не по учебнику, не по наставлению, а по-настоящему, когда на хвосте сидит противник и жить осталось четыре секунды.

Капитан Грицевец, Герой Советского Союза, восемь побед в Испании, летел ведущим и учил. Не на земле, на земле учить бесполезно. В воздухе, в бою, голосом по рации, когда позволяла связь, а когда не позволяла, покачиванием крыльев, маневром, личным примером.

«Не крути на горизонтали, японец перевернёт. Бей сверху, на скорости, одной очередью, и уходи. Скорость — жизнь. Манёвр — смерть.» Простые слова.