1939 - Роман Смирнов

Подписали после полуночи. Молотов от Советского Союза, Риббентроп от Германии. Шмидт аккуратно вложил документы в портфель.

На банкете Риббентроп пил мало и наблюдал, как советские чиновники постепенно расслаблялись, немецкие советники становились громче, а фотографы щёлкали вспышками и просили повернуться. Сталин стоял чуть в стороне от общей суеты, у высокого окна, с бокалом шампанского, которое не пил. Риббентроп подошёл, когда фотографы переключились на Молотова.

— Господин Сталин. Фюрер просил передать: он высоко ценит вашу мудрость. Германия и Россия — великие народы. Нам нечего делить.

Сталин посмотрел на него так же, как смотрел весь вечер, без выражения, в которое можно было что-либо прочесть.

— Передайте господину Гитлеру, что Советский Союз всегда выполняет свои обязательства.

Шмидт перевёл. Риббентроп кивнул, пожал руку и отошёл. Фраза была правильной и протокольной, и всё же в ней было что-то не для него предназначенное. Не угроза, не предупреждение. Просто слова, у которых имелся ещё один слой, снаружи не читавшийся. Что за слой — Риббентроп решил не разбирать. Его дело лежало в портфеле Шмидта.

Банкет закончился около трёх. Кортеж выехал из Кремля в серый августовский рассвет: небо на востоке уже светлело, улицы были пусты, только редкие трамваи погромыхивали где-то в стороне и дворники мели тротуары на углах. Хенке спросил о времени вылета. Риббентроп ответил. Шмидт при свете маленького фонарика дописывал протокол переговоров.

Через несколько часов доклад фюреру. Гитлер будет доволен: восточный фланг закрыт, Польша открыта, всё сложилось так, как было задумано. Риббентроп уже мысленно выстраивал тезисы.

Один вопрос всё же остался с ним в машине — не тревожащий, но и не отпускавший: профессиональный осадок от человека, которого он так и не сумел прочитать. Все партнёры по переговорам, которых он знал, чего-то хотели явно и узнаваемо — признания, покоя, времени, денег. Сталин хотел чего-то другого, и горизонт, на который тот смотрел, был дальше сегодняшней ночи. Насколько дальше — этого Риббентроп не понял. Понял только, что тот рассчитывал точно.

За окном кончилась городская застройка, потянулось шоссе к аэродрому. В портфеле Шмидта лежали два листа бумаги с подписями. Работа была сделана.

Глава 34

Баржа

25 августа 1939 года. Кронштадт — Финский залив

Лёшка Сорокин попал на баржу последним, потому что ремень на вещмешке лопнул при погрузке и он три минуты стоял на пирсе, завязывая узлом, пока сержант Дроздов орал на него таким голосом, каким с людьми обычно не разговаривают. Рядовой Сорокин, двадцать один год, Вологда, призыв тридцать восьмого, стрелок. До сегодняшнего дня ни разу не видел моря.

Баржа была плоская, низкая, пахла речной тиной и суриком. Видно было, что ещё недавно она таскала по Волге или Неве зерно либо лес: палуба железная, клёпаная, с ржавыми потёками по стыкам, а поверх старого железа — свежие сварные швы, грубые, непрокрашенные. В носу — откидная стенка на петлях, приваренная недавно, задраенная на болты. Сорокин не понял, зачем откидная стенка на барже. Им объяснят потом, перед высадкой. Сейчас он просто сел, где сказали, на палубу, привалился спиной к борту и почувствовал, как металл тянет тепло через гимнастёрку.

Вокруг садились другие: взвод, рота, ещё одна рота. Двести человек на посудину, по которой нормально передвигалось бы человек сорок. Сидели плотно, колено к колену, вещмешки на коленях, винтовки между ног. У переборки громоздились ящики с патронами и цинки с лентами для «максимов». Пулемётный расчёт Гришки Тарасова устроился у самой стенки, пулемёт зажали между мешками с песком.

— Не блюй на меня, — сказал Гришка соседу, рядовому Козлову, белому как бумага.

— Я не буду, — ответил Козлов.

Он блевал через двадцать минут после выхода из гавани. Потом ещё через десять. Потом перестал, потому что желудок кончился. Козлов был городской, московский, работал на телефонной станции. Море для него было примерно тем же, чем для Сорокина, — словом из учебника географии.

Баржа вышла из Кронштадта в полной темноте, и вместе с ней ещё тринадцать таких же, растянувшихся по заливу тёмной неровной цепью. Огней не зажигали. Двигатель тарахтел ровно, низко, похоже на трактор, который Сорокин слышал каждое утро в колхозе, ещё до армии. Только вместо земли под днищем была вода, чёрная, непроглядная, и от этого трактороподобный звук казался неправильным, будто трактор съехал с поля в канаву и не знает, что делать.

Качало. Несильно — залив был спокоен, — но для человека, выросшего на твёрдой вологодской земле, любое покачивание было чрезмерным. Сорокин держался. Козлов не держался. Человек пять ещё не держались, и к корме потянуло кислым.

Сержант Дроздов, тридцать четыре года, кадровый, прошёл Хасан, сидел на ящике с гранатами и курил в кулак, пряча огонёк. Курить запретили, но Дроздов подчинялся приказам избирательно. Те, что касались боя, — свято. Быт — по обстановке. Обстановка, по его мнению, требовала курить.

— Товарищ сержант, — Сорокин подсел ближе, — а куда нас?

Дроздов затянулся, выпустил дым в ладонь.

— Куда надо.

— А что там?

— Берег.

— Чей?

Дроздов посмотрел на него, и в темноте Сорокин увидел только блеск глаз и красную точку папиросы.

— Вражеский.

Сорокин это понимал и без Дроздова. Им сказали: десантная операция, высадка на вражеское побережье, задача — занять и удержать плацдарм до подхода основных сил. Не сказали — чьё побережье. Не сказали — где. Командир роты, лейтенант Авдеев, двадцать шесть лет, свежий выпускник пехотного училища, сам, кажется, не знал, или знал, но молчал.

На Гогланде, на учениях, три недели назад, было проще. Там тоже грузились на баржи, тоже шли морем, тоже высаживались по откидной стенке — но берег был свой, условный противник палил холостыми, и после учений дали борщ и по сто граммов. Здесь борщ никто не обещал.

Ночь тянулась. Качало. Козлов затих, ткнувшись лицом в плечо Тарасова, и, кажется, уснул — или потерял сознание, что в данной ситуации было примерно одно и то же. Остальные не спали. Сидели, прижавшись друг к другу, молчали, и каждый думал о своём, и никто не говорил о том, о чём думал.

Сорокин думал о матери. О том, что не написал письмо. Собирался три дня, и каждый раз что-то мешало: то построение, то погрузка снаряжения, то чистка оружия. Теперь поздно. Если убьют — мать получит похоронку, а не письмо. Казённую бумажку с