1939 - Роман Смирнов

Исаков молча постучал пальцем по столу — согласен. Шапошников отложил сводку.

— Вопрос. — Сергей ткнул пальцем в карту, в точку на южном берегу Финляндии. — Когда?

Шапошников раскрыл папку.

— По утверждённому плану, товарищ Сталин, ноябрь. Полная готовность: восемь канонерок, двадцать десантных барж, полный боекомплект. Плюс сухопутная группировка на перешейке, три стрелковые дивизии, танковая бригада—

— Борис Михайлович. В ноябре Финляндия будет отмобилизована. Сколько у них по мирному времени?

— Тридцать три тысячи кадровых. Плюс пограничная стража, около четырёх тысяч.

— А после мобилизации?

— Триста тысяч. За две-три недели. У них система территориальных корпусов, быстрое развёртывание.

— Вот. — Сергей отошёл от карты, сел за стол. — Тридцать три тысячи или триста тысяч. Линия Маннергейма без гарнизонов или с полным заполнением.

Тишина. Шапошников понял первым не зря тридцать лет на штабной работе. Закрыл папку.

— Вы хотите ударить сейчас, — сказал он.

— Иван Степанович. — Сергей повернулся к Исакову. — Доложите готовность. Честно.

Исаков достал из кителя записную книжку, потрёпанную, в клеёнчатой обложке с пятнами машинного масла. Он не носил папок, носил эту книжку, и в ней было всё.

— Канонерки: шесть из восьми. «Б-1» через «Б-6» на воде, вооружены, экипажи укомплектованы. «Б-7» на стапеле, монтаж орудия, десять дней до готовности. «Б-8» — корпус не усилен, три недели минимум. Вооружение на шести бортах: десять шестидюймовых Канэ, четыре восьмидюймовых, две девятидюймовых. Шестнадцать стволов из двадцати одного.

— Снаряды?

— Перезаряжены тысяча сто из тысячи семисот пятидесяти. Казань отстаёт, нехватка латунной ленты для гильз. Тысяча сто, это по шестьдесят-семьдесят на ствол. Хватит на два-три часа интенсивной стрельбы.

— Десантные баржи?

— Четырнадцать готовы. Ещё три на Адмиралтейском, будут через неделю. Итого к двадцать пятому четырнадцать. По двести человек: две тысячи восемьсот первого эшелона.

Не четыре тысячи, как по плану. Две восемьсот. Меньше бригады.

— Учения на Гогланде? — спросил Сергей.

— Провели четвёртого-пятого августа. — Исаков помолчал. — Результаты неоднозначные. Погрузка на пирсе отработана. Подход к берегу, высадка с аппарелей — терпимо, потеряли одну баржу, села на камни. Координация с канонерками плохая. Связь между кораблями и берегом рвалась, корректировщики опаздывали с целеуказанием. Мы учли ошибки, но повторных учений не проводили. Не было времени.

Сергей кивнул. За это Исакова и держал.

— Борис Михайлович, — Сергей перевёл взгляд на Шапошникова. — Что на перешейке?

— Две стрелковые дивизии в Ленинградском округе в повышенной готовности. Третья на подходе. Танковая бригада доукомплектована. Авиация: четыре полка, истребители и бомбардировщики. Но, товарищ Сталин, если мы начинаем в августе, сухопутная группировка не успевает развернуться для полноценного наступления на перешейке. Только сковывание.

— Сковывания достаточно. — Сергей встал, снова подошёл к карте. — Демонстрация на перешейке. Финны держат войска на линии, а мы высаживаемся здесь.

Палец лёг на побережье восточнее Хельсинки. Ловийса. Маленький городок, открытый берег, глубины у побережья позволяют подойти баржам.

— Ловийса, — сказал Исаков, вглядываясь. — Не Хельсинки?

— Не Хельсинки. Хельсинки — шхеры, Суоменлинна, минные поля. Ловийса — открытое побережье. Девяносто километров до тыла Линии Маннергейма. Перерезаем дорогу Хельсинки—Выборг, и вся финская группировка на перешейке остаётся без снабжения.

Шапошников наклонился к карте. Его палец прошёл по дороге от Ловийсы на север, к перешейку.

— Контрудар. Финны снимут войска с линии и ударят по десанту.

— С какой линии? Мы давим с юга, с перешейка — артиллерия и танки. Если они снимут хоть полк — мы проломим.

— А если не снимут?

— Тогда десант укрепляется, подходит второй эшелон. Через двое суток у нас дивизия на берегу. Финнам придётся выбирать: держать линию или спасать тыл. Любой выбор для них плохой.

Молотов впервые заговорил.

— Дипломатическое прикрытие. Нужен повод.

— Повод будет, — сказал Сергей. — Переговоры идут с апреля. Финны отказывают по всем пунктам: аренда Ханко, обмен территориями, отвод границы от Ленинграда. Двадцать третьего подписываем пакт. Двадцать четвёртого вручаем Хельсинки ультиматум: последнее предложение, сорок восемь часов на ответ. Они откажут, они всегда отказывали. Двадцать шестого — действуем.

— Англия? Франция?

— Им будет не до нас. Если Гитлер нападёт на Польшу, а он нападёт, Лондон объявит войну Германии. Париж тоже. Финляндия отойдёт на второй план.

Молотов снял пенсне, протёр стёкла платком. Привычка, означавшая, что он считает. Надел обратно.

— Лига Наций? Если затянется нас объявят агрессором. Англичане сочувствуют финнам.

— Поэтому и нужны две недели, а не три месяца.

Молчание. Шапошников смотрел на карту, Исаков в записную книжку.

Шапошников заговорил первым.

— Риск огромный, товарищ Сталин. Десант недоукомплектован, учения провели один раз, координация не отработана. Если финны обнаружат флотилию на переходе и успеют подтянуть резервы к Ловийсе.

— Ночью. — Исаков сказал это негромко, но все повернулись к нему. — Выход из Кронштадта в двадцать ноль-ноль. Переход сто пятьдесят километров, десять часов ходу. Подход к берегу в шесть утра. Финские посты наблюдения засекут нас в лучшем случае за два часа до высадки. Мобилизовать за два часа нечего. Ближайший гарнизон в Котке, тридцать километров, пехотный батальон.

— Один батальон, — повторил Сергей. — Против двух тысяч восьмисот, при поддержке шестнадцати орудий. Борис Михайлович, посчитайте.

Шапошников не стал считать. Не нужно было.

— Когда? — спросил он.

— Двадцать пятого вечером выход. Двадцать шестого утром высадка. — Сергей обвёл взглядом всех троих. — Иван Степанович, четыре дня. Успеете?

Исаков закрыл записную книжку. Убрал в карман.

— Успею.

— Борис Михайлович, приказ на сковывающее наступление на перешейке: утро двадцать шестого. Артподготовка, танки вперёд, видимость прорыва.

— Будет исполнено.

— Вячеслав Михайлович, ультиматум Хельсинки. Двадцать четвёртого, после подписания пакта. Сорок восемь часов. Условия жёсткие. Такие, чтобы отказали.

Молотов кивнул.

Сергей сел за стол. Положил ладони на зелёное сукно.

— Ни одна живая душа за пределами этой комнаты. Шапошников работает с командующим Ленинградским округом напрямую, без промежуточных штабов. Исаков со своими людьми в Кронштадте. Связь только шифром, только через Поскрёбышева. Вопросы?

Они разошлись в полночь. Исаков уехал на аэродром, ночным бортом обратно в Ленинград, и оттуда катером в Кронштадт, к своим баржам. Шапошников ушёл в Генштаб, через двор, по тёмной кремлёвской брусчатке. Молотов к себе, на третий этаж, составлять текст ультиматума.

Сергей остался один. Карта на стене, пустые стулья, запах табака Исакова.

Четыре дня. Через четыре дня шестнадцать