Пробуждение - Роман Смирнов

— Я верю, — сказал Тухачевский. — Не знаю почему — но верю. И я буду готов.

Они пошли дальше — молча, каждый в своих мыслях.

Завтра — Политбюро. Завтра — решающий бой.

А сегодня — можно было просто пройтись вдоль пруда и посмотреть на закат.

Ночью Сергей снова не спал.

Но на этот раз — не от тревоги. От предвкушения.

Завтра всё изменится. Ежов падёт. Армия будет спасена. История — изменена.

Или нет.

Он перебирал варианты — в сотый раз. Что может пойти не так?

Ежов может попытаться что-то предпринять ночью. Арест Тухачевского прямо здесь, на даче? Невозможно — охрана усилена, Власик начеку.

Давление на членов Политбюро? Возможно — но Молотов и Ворошилов предупреждены.

Что ещё?

Компромат на самого Сергея? На «Сталина»? Что мог знать Ежов?

Сергей задумался. НКВД следило за всеми — включая вождя. Наверняка фиксировались разговоры, встречи, перемещения. Если Ежов сопоставит факты…

Странное поведение Сталина после Первомая прошлого года. Изменившийся характер. Защита людей, которых раньше уничтожал бы без раздумий.

Мог ли Ежов понять? Мог ли догадаться, что человек в теле Сталина — не Сталин?

Нет. Это слишком безумно даже для тридцать седьмого года. Никто не поверит в переселение душ, в путешествие во времени. Ежов скорее решит, что Сталин сошёл с ума — или попал под чьё-то влияние.

Глава 32

Политбюро

Двадцать третьего мая, в десять утра, Сергей вошёл в зал заседаний Кремля.

Все уже были на местах. Молотов — справа от председательского кресла, с блокнотом и карандашом. Каганович — слева, напряжённый, с бегающим взглядом. Ворошилов — бледный, теребящий пуговицу кителя. Остальные — Калинин, Андреев, Микоян, Чубарь, Косиор, Эйхе — серые, неподвижные фигуры. Испуганные фигуры.

Ежов сидел в конце стола. Один, без помощников. Папки перед ним — стопка, выше обычного. Лицо — спокойное, почти безмятежное.

Слишком спокойное.

Сергей занял своё место, оглядел присутствующих.

— Начнём.

Он не стал тянуть, не стал играть в ритуалы.

— Товарищи, я созвал это заседание для обсуждения чрезвычайной ситуации. Вчера нарком внутренних дел товарищ Ежов попытался арестовать заместителя наркома обороны товарища Тухачевского. Без санкции Политбюро. В нарушение нашего решения от двенадцатого мая.

Шёпот прошёл по залу. Головы повернулись к Ежову.

— Николай Иванович, — Сергей смотрел прямо на него. — Объясни.

Ежов встал. Медленно, спокойно. Никакой паники, никакого страха.

— Товарищ Сталин, товарищи члены Политбюро, — голос ровный, уверенный. — Я действовал в интересах государственной безопасности. За последние дни были получены новые материалы, которые неопровержимо доказывают существование военно-фашистского заговора.

Он раскрыл папку.

— Показания Фельдмана, начальника управления кадров РККА. Показания Корка, командарма. Показания Примакова, Путны и других. Все они называют Тухачевского главой заговора. Все описывают планы переворота, связи с немецкой разведкой, подготовку террористических актов.

Ежов поднял глаза.

— В этих условиях промедление было невозможно. Тухачевский мог скрыться, уничтожить улики, предупредить сообщников. Я принял решение о немедленном аресте — и готов нести ответственность за это решение.

Он сел. Тишина.

Сергей смотрел на него. Хорошо сыграно. Уверенно, убедительно. Человек, который делает свою работу, защищает государство от врагов.

Но игра только начиналась.

— Благодарю, Николай Иванович, — сказал Сергей. — Теперь позволь мне.

Он встал, вышел из-за стола.

— Товарищи, я внимательно изучил материалы, которые представляет НКВД. Все материалы — от первого до последнего. И я вынужден сказать: это не доказательства. Это — фальсификация.

Шок. Даже Молотов вздрогнул.

— Начнём с немецких документов, — продолжил Сергей. — Того самого «досье», с которого началось дело.

Он достал заключение Артузова.

— Экспертиза специалиста высшей квалификации. Документы — подделка. Подпись генерала фон Секта — фальшивая. Штампы — неправильного формата. Даты — не совпадают с реальными событиями. Фон Сект умер в декабре тридцать шестого — а документ с его подписью датирован январём тридцать седьмого.

Он положил заключение на стол.

— Мёртвый генерал подписывает приказы. Это — доказательство?

Ежов дёрнулся.

— Экспертиза проведена Артузовым, который сам находился под следствием…

— Артузов — один из создателей советской разведки, — перебил Сергей. — Человек, который двадцать лет работал против немецких спецслужб. Если кто-то может отличить подлинный немецкий документ от фальшивки — это он.

Он повернулся к залу.

— Но допустим, экспертиза ошибается. Допустим, документы настоящие. Тогда — показания. Те самые признания, которыми так гордится товарищ Ежов.

Сергей взял другую папку.

— Показания Примакова. Он утверждает, что в ноябре тридцать пятого года встречался с заговорщиками в Киеве. Но Примаков в это время был в Москве — на лечении в Кремлёвской больнице. Есть медицинские документы.

Он перелистнул страницу.

— Показания Путны. Он утверждает, что передавал секретные сведения немцам через военного атташе в Берлине. Но Путна в это время был военным атташе в Лондоне — на другом конце Европы. Как он мог регулярно встречаться с людьми в Берлине?

Ещё страница.

— Показания Фельдмана. Он утверждает, что по указанию Тухачевского выдвигал на командные должности «заговорщиков». Но список этих «заговорщиков» — это список лучших командиров Красной Армии. Людей, которые воевали в Гражданскую, строили оборону страны, готовили войска. Все они — враги?

Сергей бросил папку на стол.

— Товарищи, я не говорю, что заговора нет. Я говорю, что доказательств нет. То, что нам представляют — это показания, выбитые под пытками. Это признания людей, которых били, не давали спать, угрожали их семьям.

Он посмотрел на Ежова.

— Ты хочешь возразить, Николай Иванович?

Ежов встал. Лицо — уже не спокойное. Красные пятна на щеках, желваки на скулах.

— Товарищ Сталин, вы обвиняете органы государственной безопасности в фальсификации. Это — серьёзное обвинение.

— Это — факт. Хочешь опровергнуть — опровергни. Объясни, как Примаков мог быть в Киеве, когда он лежал в больнице в Москве. Объясни, как Путна мог встречаться с немцами в Берлине, когда он был в Лондоне.

Молчание.

— Не можешь, — констатировал Сергей. — Потому что это невозможно объяснить. Потому что показания — ложь.

Он повернулся к залу.

— Но у меня есть ещё кое-что. Кое-кто.

Сергей подошёл к двери, открыл её.

— Введите.

В зал вошёл Корк.

Командарм выглядел плохо — следы побоев ещё не сошли, двигался он с трудом. Но глаза — живые, решительные.

Ежов вскочил.

— Что это значит? Корк — арестованный, он должен быть на Лубянке…

— Корк — свидетель, — отрезал Сергей. — И он хочет сказать