Пробуждение - Роман Смирнов

— Что делает?

— Пока — ничего. Просто пьёт. Мои люди говорят — он в шоке. Не ожидал такого исхода.

Сергей помолчал.

— Следи за ним. Если попытается что-то предпринять — я должен знать первым.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку.

Ежов пьёт. Это хорошо — пьяный человек делает ошибки. И это плохо — пьяный человек непредсказуем.

Но сегодня — можно было не думать об этом.

Сегодня — можно было просто лечь и закрыть глаза.

Впервые за много дней — Сергей уснул спокойно.

Глава 33

Раны

Следующие дни принесли то, чего Сергей боялся больше всего — тишину.

Ежов исчез. Не физически — он по-прежнему приходил на Лубянку, подписывал бумаги, проводил совещания. Но исчез как сила. Перестал звонить, перестал требовать санкций, перестал приносить списки.

Это было страшнее открытой войны.

Загнанный в угол зверь либо сдаётся, либо готовит последний удар. Ежов не был похож на человека, который сдаётся.

Двадцать пятого мая Берия доложил:

— Ежов встречался с Фриновским. Четыре часа, за закрытыми дверями. О чём говорили — неизвестно.

Двадцать шестого:

— Ежов затребовал из архива дела тридцать четвёртого года. Дело об убийстве Кирова.

Двадцать седьмого:

— Ежов провёл совещание с начальниками особых отделов военных округов. Тема — «усиление бдительности».

Сергей читал донесения и пытался понять — что готовил нарком?

Дело Кирова. Убийство первого секретаря Ленинградского обкома в тридцать четвёртом году. Событие, с которого началась волна репрессий.

Зачем Ежову эти материалы сейчас?

Ответ пришёл двадцать восьмого мая.

Поскрёбышев доложил утром:

— Товарищ Сталин, товарищ Ежов просит аудиенции. Говорит — срочное дело государственной важности.

Сергей помедлил.

— Пусть приезжает.

Ежов явился через час. Выглядел он неожиданно хорошо — выбрит, подтянут, глаза ясные. Никаких следов запоя, который, по донесениям Берии, продолжался несколько дней.

Опасный знак.

— Садись, Николай Иванович. Что у тебя?

Ежов сел, положил на стол тонкую папку.

— Товарищ Сталин, я провёл анализ материалов дела об убийстве товарища Кирова. И обнаружил кое-что тревожное.

Сергей не притронулся к папке.

— Рассказывай.

— В материалах дела есть показания, которые тогда не получили должной оценки. Показания о связях убийцы Николаева с… — Ежов сделал паузу, — с определёнными людьми в окружении руководства.

— Конкретнее.

— Конкретнее — есть свидетельства, что Николаев имел контакты с людьми из охраны высших лиц государства. В том числе — из вашей охраны, товарищ Сталин.

Вот оно. Удар, которого Сергей ждал.

— Ты обвиняешь мою охрану в причастности к убийству Кирова?

— Не обвиняю, товарищ Сталин. Ставлю вопрос. Есть показания, которые требуют проверки.

— Чьи показания?

— Людей, арестованных в тридцать четвёртом году. Некоторые из них упоминали контакты Николаева с сотрудниками НКВД, отвечавшими за охрану.

Сергей смотрел на него. Ежов не моргал — смотрел прямо, уверенно.

Игра. Чистая, неприкрытая игра.

Смысл был ясен. Если охрана Сталина — под подозрением, её нужно проверить. Проверка — это аресты, допросы, показания. А показания можно получить любые.

И вот уже «выясняется», что охрана Сталина — часть заговора. Что сам Сталин — либо заговорщик, либо марионетка в руках заговорщиков.

Путч под видом следствия.

— Интересно, — сказал Сергей спокойно. — И что ты предлагаешь?

— Провести проверку. Допросить сотрудников охраны, изучить их связи, контакты. Для вашей же безопасности, товарищ Сталин.

— Для моей безопасности?

— Да. Если в охране есть враги — их нужно выявить.

Сергей откинулся в кресле.

— Николай Иванович, я ценю твою заботу. Но охрана — моя ответственность. Если я решу, что нужна проверка — я её проведу. Сам.

— Товарищ Сталин, с уважением — это вопрос государственной безопасности. НКВД обязан…

— НКВД обязан делать то, что я говорю.

Сергей встал.

— Ты пришёл ко мне с предложением проверить мою охрану. Через пять дней после того, как Политбюро объявило тебе выговор. Это что — месть?

Ежов побледнел.

— Товарищ Сталин, я никогда…

— Или это — подготовка к чему-то большему?

Молчание.

— Николай Иванович, я скажу тебе прямо. Если ты попытаешься использовать НКВД против меня — это будет последнее, что ты сделаешь. Ты понял?

Ежов молчал. Лицо — неподвижное, но в глазах — что-то мелькнуло. Страх? Ненависть?

— Понял, товарищ Сталин.

— Хорошо. Папку оставь. Я изучу.

— Слушаюсь.

Ежов встал, вышел. Дверь закрылась.

Сергей сел, открыл папку.

Внутри — несколько листов. Выдержки из показаний тридцать четвёртого года, какие-то схемы, списки имён.

Ерунда. Шито белыми нитками.

Но опасная ерунда. Если Ежов покажет это кому-то из Политбюро, посеет сомнения…

Сергей взял телефон.

— Берия. Срочно.

Берия приехал через два часа.

— Товарищ Сталин, что случилось?

Сергей протянул ему папку.

— Ежов готовит контрудар. Хочет использовать дело Кирова, чтобы поставить под подозрение мою охрану.

Берия листал бумаги, хмурился.

— Слабо, — сказал он наконец. — Никаких конкретных обвинений, только намёки.

— Намёков достаточно, чтобы посеять сомнения.

— Вы думаете, он пойдёт в Политбюро?

— Не знаю. Но нужно быть готовым.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Лаврентий Павлович, сколько у нас на Ежова?

Берия помедлил.

— Достаточно, товарищ Сталин. Пьянство, разврат, личное обогащение. Фабрикация дел — после показаний Корка это уже доказано.

— А что-то серьёзное? То, что невозможно объяснить, невозможно отрицать?

— Есть кое-что, — Берия понизил голос. — Но я не хотел говорить раньше времени.

— Говори сейчас.

— Связи с иностранцами, товарищ Сталин. Не служебные — личные. Ежов в тридцать пятом году имел контакты с людьми из британского посольства. Несколько встреч, о которых он не докладывал.

— Доказательства?

— Показания свидетелей. Агентурные данные. Фотографии.

Сергей остановился.

— Почему ты молчал?

— Проверял, товарищ Сталин. Хотел убедиться. Теперь — уверен.

— Это можно использовать?

— Можно. Но это — смертный приговор для Ежова. Связи с иностранной разведкой — расстрел.

Сергей молчал, обдумывая.

Убить Ежова было легко. Один приказ — и машина, которую он создал, перемелет его самого.

Но хотел ли Сергей этого?

В его истории Ежов был расстрелян в сороковом году. После того, как сам стал жертвой собственных методов. Справедливость? Возмездие? Или просто — логика системы, которая пожирала своих детей?

Здесь — можно было сделать иначе. Снять Ежова, отправить в отставку, сохранить жизнь.

Но безопасно ли это? Человек, который столько знал, который столько сделал — мог ли он просто уйти?

— Пока