Стародум. Книга 2 - Алексей Дроздовский

Он отодвигает вбок засов и медленно тянет дверь на себя. Она тут же начинает издавать звуки, всё увеличивающиеся в громкости. В этом доме такие же деревянные штыри, как у обычных простолюдинов, поэтому дверь можно открыть только так, чтобы весь дом услышал.

— Стой, — велит Светозара. — Или он нас услышит.

— Но если я не открою дверь, то ты не сможешь войти.

— Ничего, подожду зесь.

— Ты шутишь? — удивлённо спрашивает Никодим. — Хочешь оставить меня в доме Стихаря одного?

— Нет, конечно. Я буду здесь, поблизости, прикрывать твою спину. И уж лучше бы этому старому хрычу продолжать спать наверху. Он сильно пожалеет, если спустится вниз.

Кивнув, Никодим идёт внутрь дома.

Света внутри совсем чуть-чуть, поэтому каждый угол разглядеть невозможно, но общие очертания комнат — легко. Всё внутри выглядит спокойно, по-домашнему. Никаких цепей, крюков, и прочих вещей человека, помешанного на пытках и истязаниях. С другой стороны, Стихарь же делает вид, что он совершенно обычный, смиренный христианин.

Чтобы ходить по дому без шума, Никодиму приходится постоянно использовать свою силу. Из-за этого он стоит не на деревянных досках, которыми услан пол, а перемещается по земле под ними. Его ноги проходят сквозь доски на уровне колен.

Долго бродить по дому не пришлось: погреб он нашёл почти сразу.

«Тут», — шепчет он глядящей через щель в двери Светозаре.

«Проверь», — жесткулирует девушка.

Собравшись с духом, Никодим проходит сквозь деревянную крышку в полу и спускается вниз, в погреб некогда княжеского дома. Внутри — полнейшая тьма. Не разглядеть ни размеров помещения, ни того, что находится внутри. Если прямо сейчас перед ним находится маленький, бледный, испуганный мальчик, он этого даже не поймёт.

— Есть тут кто-нибудь? — шёпотом спрашивает Никодим.

Никакого ответа.

Он бы и сам не ответил десять лет назад, когда сидел в подобных условиях. Страх перед Стихарём затмевал всё, мешал рационально мыслить. Выход из подвала казался невозможным, а любое спасение — ловушкой мучителя. Быть может пленник перед ним попросту видим в Никодиме очередной хитроумный ход Стихаря, чтобы испытать верность.

— Если тут кто-то есть, — продолжает Никодим. — Ответь, я выведу тебя наружу. Меня самого в детстве держал этот изверг, но я сбежал. Это я оставил ему след на его гнусной голове.

Снова никакого ответа.

Вскоре в подвале становится достаточно светло: сверху, над деревянным люком, появляется небольшой летающий огонёк. Это Светозара смогла пустить по воздуху сгусток огня, чтобы подсветить погреб. Сама она стоит снаружи, а огонь даёт ему.

Полученного света оказалось достаточно, чтобы разглядеть всё, что находится вниз. Лук и чеснок, сплетённые в косы, морковь, репа, сушёные грибы и ягоды, зерно, копчёная рыба, дёготь в маленьком бочонке, кое-какой сельскохозяйственный инструмент. Никаких пленников. Тут нет ни лежанки, ни миски для еды, никаких следов пребывания запертых детей.

Если в доме нет второго подвала, то Стихарь никого здесь не держит в плену. Да и не держал скорее всего.

Тогда понятно, почему он после вечерней службы сразу поднялся на второй этаж — в спальню. Будь у него пленник, он бы отправился его покормить. В заточении у Стихаря еда всегда была один раз в день: вечером, когда изверг возвращался со своих дел.

— Ну и славно, — с облегчением выдыхает Никодим в сторону пустого подвала. — Хорошо, что здесь никого нет. А теперь надо убираться.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы подняться наверх и незаметно выйти из дома. Хорошо быть лазутчиком, когда умеешь проходить сквозь двери, не открывая их.

— Там в погребе никого нет, — произносит Никодим.

— У него может быть пленник в другом месте.

— Нет, я так не думаю. Не смотря на все свои пороки, Стихарь очень пунктуален. Если бы он похитил какого-нибудь мальчишку, то вечером отнёс бы ему что-нибудь поесть. Он всегда это делал, а пропускал только те дни, когда был слишком далеко.

— Какой заботливый…

— Да уж.

— Может, он исправился? Решил стать нормальным человеком.

— Не-ет, такие люди не исправляются. По крайней мере не по своей воле. Чтобы измениться, им нужно сильное внешнее вмешательство. Мой удар глиной по голове — не стал таким. Как мы знаем, этот ублюдок был в Киеве уже после того, как мы расстались, и там у него был пленник. Так что нет. Он всё такой же кусок дерьма, как и раньше.

— Давай сожжём этот дом, — с улыбкой предлагает Светозара. — Сделаем из этого пердуна мясо на огне.

В лице девушки Никодим видит ту самую злорадную улыбку, которую он стал иногда замечать после того, как она ненадолго получила девятую ступень в Стародуме. С тех пор Светозара часто хочет что-нибудь сжечь и посмотреть, как это горит.

— Рано. Сначала он должен вспомнить меня. Хочу, чтобы его лицо вытянулось от страха в тот момент, когда он поймёт, кто перед ним стоит.

— Странно, что он не узнал тебя там, в церкви. Хотя…

— Что хотя? — спрашивает Никодим.

— Когда наши мужики нашли тебя возле Вещего, худого и больного, ты был… другим. Серая кожа, длинные лохматые волосы, лицо как у мертвеца. Повадки как у животного. Ты тогда и ты сегодня — два разных человека.

— Я тоже так считаю.

— А ещё ты говорил, что никогда не выходил из подвала.

— Да, два года в нём сидел.

— Значит, Стихарь никогда не видел тебя в нормальном свете.

Немного поразмыслив, Никодим пришёл к выводу, что так даже лучше. Ему выпала возможность поговорить со своим мучителем так, будто они никогда не встречались. Месть всегда лучше подавать неожиданно.

Поскольку на дворе уже глубокая ночь, а ночевать негде, они решили найти прибежище в первом подходящем месте. Таким как всегда оказался сеновал ближайшего дома.

Совершенно обессиленный, Никодим падает на мягкий стог и закрывает глаза. В его теле осталось ещё много энергии, но умственно он вымотался так, будто несколько дней подряд переводил греческие тексты сначала на русский, а затем на латынь. После чего ещё и пересчитывал все запасы в селе, которые они заготовили на зиму. Уже перед тем, как окончательно провалиться в сон, он чувствует, как его губы растягиваются в улыбке.

Очень хорошо, что подонок Стихарь оказался жив. Уж он-то ему устроит! Собьёт смиренную спесь с его лица, обнажит его перед всем миром. Все увидят, что собой