Битва талантов - Алекс Хай

Что ж, оба младших Фаберже сделали свой выбор.

Но теперь придётся за него сразиться.

Глава 25

Я проснулся за час до будильника от той особенной тишины, которая бывает в белые ночи, когда Петербург замирает между закатом и рассветом, и небо за окном серебрится, как полированное серебро.

Я лежал и смотрел в потолок. Хотя думать было уже не о чем — всё решено, всё, что зависело от нас, сделано. Оставалось одно: получить вердикт.

Через четыре часа — Зимний дворец. Шесть финалистов, комиссия, любопытные взгляды придворных. И один вопрос, ответ на который определит судьбу нашей семьи.

Я встал, принял душ и оделся. Лучший костюм — тёмно-синий, сшитый на заказ у Мерсье на Невском. Знак седьмого ранга на лацкане — крест с девятью самоцветами и пурпурной шпинелью в центре. Белая рубашка, тёмный галстук. Запонки — фамильные. Мелочь, но мелочи складываются в образ, а образ — во впечатление. Впечатление, произведённое на вельмож, стоит дорого.

Отец уже спустился к завтраку. Он тоже уже был готов: тёмный костюм-тройка, знак девятого ранга — крест с камнями высшего порядка и платиновой девяткой. Выглядел он гораздо спокойнее и даже казался отдохнувшим.

Мать поправила ему галстук. Как перед экзаменом, как перед каждым важным днём — ритуал, без которого ни один Фаберже не покидал дом. Лидия Павловна шептала что-то на ухо отцу — я не расслышал, но по его лицу видел: слова были правильные.

Лена спустилась последней — в строгом тёмном платье, с папкой документации подмышкой. Копии смет, сертификатов, культурной экспертизы Ремизова, актов проверок — всего, что могла потребовать комиссия.

— Все готовы? — спросил я, когда с завтраком было покончено.

Три кивка. Молча. Слова были лишними.

— Тогда с Богом.

Штиль подал машину ровно в восемь.

Петербург в бледном утреннем мареве казался ненастоящим. Призрачный, серебряный, как декорация к спектаклю, который поставил Бог для собственного удовольствия. Дворцовая набережная — почти пустая, без людей, без машин. Многие разъехались на праздники за город

Пройдя через пару залов, я столкнулся с Денисом.

Ушаков был при полном параде, но, увидев меня, широко улыбнулся. Мы пожали руки, и он отвёл меня в сторону.

— Позавчера императорская комиссия приезжала в Департамент в полном составе, — шепнул он. — Ознакомились со всеми работами. И даже сам император тайно навестил нас.

Я коротко кивнул. Что ж, следовало ожидать. Задачей Департамента было проверить безопасность и эффективность артефактов. А комиссия должна была выбрать наиболее подходящие для китайцев.

Что до интереса императора, то и его можно было понять. На его месте я бы тоже живо интересовался, на что в итоге ушли такие огромные суммы.

— Кстати, нам оказана великая честь, — продолжил друг. — Государь распорядился предоставить главный зал дворца для демонстрации конкурсных работ.

Георгиевский зал Зимнего дворца был одним из тех помещений, которые подавляют величием и одновременно вдохновляют. Колонны, позолоченные капители, паркет из двенадцати пород дерева, люстры в четыре яруса — каждая размером с небольшой автомобиль. На стенах были развешаны мраморные доски с именами кавалеров ордена святого Георгия.

В центре зала полукругом стояли шесть демонстрационных столов — по одному на каждого финалиста. Столы были одинаковые: дубовые, с бархатной столешницей, с направленным светом сверху и защитным барьером по периметру. Артефактные демонстрации в Зимнем дворце требовали мер предосторожности: никто не хотел, чтобы случайный огненный выброс опалил какого-нибудь князя.

Напротив столов установили ряды кресел для участников конкурса, членов комиссии и их помощников. Придворные, по обыкновению, держались ближе к стенам, но с нетерпением поглядывали на укрытые бархатом постаменты.

Нас разместили на стульях возле стола с табличкой «Дом Фаберже». Я огляделся. Пять других столов — пять накрытых бархатом работ. Такова волнительная традиция конкурса: никто не показывает общественности свою работу до момента финальной презентации.

Осипов, казалось, снова дремал в кресле у своего стола — неподвижный, как статуя Будды. Бельский, облачённый в костюм, слишком уж напоминавший мундир, разговаривал с адъютантом одного из великих князей.

Милюков протирал очки и явно нервничал. Бертельс пока что стоял у окна с прямой спиной и каменным лицом. Увидев меня, он кивнул и тут же отвернулся. Ковалёв, видимо, побеседовал с ним основательно.

Дервиз уважительно кивнул нам с отцом и опустился на стул возле своей работы. Я заметил, что он старался даже не пересекаться взглядами с Бертельсом.

Удивительно, что Бертельса вообще допустили до презентации. Впрочем, Двор явно не желал, чтобы конкурс оказался связан со скандалом. Но всё же я был готов поставить что угодно на то, что Бертельс победителем не станет. Его манипуляции уж точно не останутся безнаказанными.

Ровно в десять утра председатель комиссии — высокий, седовласый чиновник Министерства Двора в мундире с золотым шитьём — поднялся на кафедру.

— Господа, — голос разнёсся по Георгиевскому залу, отражаясь от колонн и мрамора. — Сегодня мы имеем честь стать свидетелями финальной презентации артефактов для Конкурса Его Императорского величества. Порядок выступлений определён жребием. Каждый участник располагает двадцатью минутами. Прошу соблюдать тишину во время демонстраций.

Он развернул лист.

— Первым для презентации приглашается Григорий Константинович Осипов.

Осипов неторопливо поднялся с кресла, подошёл к своему столу и одним ловким жестом сдёрнул покрывало.

Зал ахнул.

«Небесный павильон» стоял на подставке из чёрного мрамора — и был прекрасен. Трёхъярусная пагода, высотой около тридцати сантиметров, — миниатюрный храм, каждая деталь которого была произведением искусства.

Крыши из ляпис-лазури переливались всеми оттенками голубого, как настоящее небо. Нижний ярус — бледно-голубой, средний — насыщенный, верхний — тёмно-синий, почти ночной. Переходы между оттенками — незаметные, как переход дня в вечер. Стены были выполнены из редчайшего белого нефрита с золотой гравировкой, и при увеличении каждый иероглиф оказывался миниатюрным пейзажем: горы, реки, облака, журавли.

На каждой крыше подвесили крошечные колокольчики из серебра. Осипов коснулся одного пальцем — и зал наполнился звоном. Чистым, хрустальным, как горный ручей. Не звук металла — звук воды, ветра, утренней росы.

Внутри главного зала павильона горел огонь. Крошечное пламя, размером с булавочную головку, горящее без топлива, фитиля и масла. Артефактный контур, поддерживающий горение из ничего — из стихийной энергии окружающего пространства. Огонёк мерцал — тёплый, живой, как сердцебиение.

Осипов активировал артефакт. Павильон вспыхнул мягким голубым светом. Я заметил три уровня защиты: от стихий — внешний периметр, от яда — средний слой, редчайшая функция, от магического воздействия — внутреннее ядро. Мощно, точно, элегантно.

Зал аплодировал стоя. Китайский представитель Лю Вэньцзе — и тот, казалось, чуть наклонил голову.

Конкурент опасный.