Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

длинном дощатом столе под навесом начался досмотр. Чемоданы открывали, солдаты и таможенник в штатском методично перебирали вещи — рубашки, бельё, бритвенные приборы, блокноты, фотоаппараты. Портотивные пишущие машинки досматривали особенно придирчиво, вертели, заглядывали внутрь. Фотоаппараты пересчитывали, записывали, сколько плёнки. Всё, что печатное, — газеты, книги, бумаги — откладывали и просматривали внимательно, страница за страницей: цензура начиналась уже здесь, на границе.

И вот тут дошли до моего чемодана.

Таможенник откинул крышку. К нему подошел второй, уже в 4 руки они начали капаться в моих вещах. Подробно, простукивая днище. Явно искали номера Ловеласа. А их там не было! Еще в Ирландии я засунул в туалете несколько журналов под ремень брюк и рубашку. Просто потому такого дешевого скандала на границе мне было не нужно. Я все-таки уже исполнительный директор Херст Корп….

Завидев задержку, к нам направился встревоженный Тэлбот.

— В чем дело, товарищи? — на хорошем русском, вообще без акцента спросил Эдвард

Товарищи его проигнорировали. Усилил напор на чемодан. И снова ничего криминального не нашли!

Досмотр закончился. Чемоданы защёлкнули, шлагбаум поднялся и за ним начался другой мир.

Восточный Берлин лежал серый, притихший, не до конца восстановленный. Обшарпанные фасады в оспинах от осколков, пустые глазницы окон, кумачовые лозунги поперёк улиц — про мир, про социализм, про дружбу народов, — портреты новых вождей. Люди на тротуарах серые, замкнутые, в поношенном, идущие быстро, глядящие в землю. Военных патрулей — много. Слишком много.

И над всем этим висело то, что я почувствовал сразу, кожей, ещё из окна автобуса. Напряжение. Тугое, как перетянутая струна. Ощущение, что весь этот город — заряженное ружьё, приставленное к виску мира. Что здесь, на этой невидимой черте между двумя половинами, сошлись лоб в лоб две армии, две системы, две вооружённые до зубов империи — и стоят, глядя друг на друга через прицел, палец на спусковом крючке. Всё готово к новой войне. Всё. Дивизии по обе стороны, самолёты на аэродромах, снаряды в стволах. Не хватает только спички. Одной искры, одного дурака, одного неверного движения — и полыхнёт так, что сорок пятый покажется репетицией.

Советский аэродром встретил нас другой атмосферой — военной, строгой, чужой. На поле, поблёскивая на весеннем солнце, стоял самолёт с красными звёздами на крыльях — «Ли-2», надёжная рабочая лошадка, наш советский родич американского «Дугласа». Возле трапа ждала встречающая сторона.

От Москвы навстречу делегации прислали дипломата — молодого, лощёного, с безупречным пробором и таким же безупречным английским. Олег Трояновский, представитель Министерства иностранных дел. Лет тридцати пяти, как сказал Тэлбот, сын старого большевика-дипломата, выросший за границей, — оттого и язык, и манеры, и та непринуждённая светскость, что так редка была у советских чиновников. Умён, обаятелен, гладок. Из тех, кому доверяют говорить с иностранцами, потому что они не ляпнут лишнего и произведут нужное впечатление. Далеко пойдёт, подумал я, глядя на него.

— Господа, добро пожаловать, — он пожал руки Тэлботу, журналистам, широко и приветливо улыбаясь. — Рад приветствовать вас на пути в Москву. Прошу на борт, обед подадут в полёте.

Мы поднялись в тесноватый, но опрятный салон «Ли-2», расселись, и самолёт, порычав моторами, оторвался от берлинского поля и лёг курсом на восток. На Москву.

В полёте зубры оживились. Оказалось, добрая половина из них худо-бедно, а кто и очень прилично, говорила по-русски — Солсбери работал в Москве в войну, старик Мэлони нахватался ещё бог знает когда, дама из «Монитора» готовилась к поездке основательно. И они с азартом набросились на Трояновского — расспрашивали, спорили, прощупывали. Что теперь в Кремле? Правда ли, что курс меняется? Будет ли дальше амнистия или прикроют лавочку? Как теперь с Берлином, с Кореей? Трояновский отвечал ловко, гладко, ничего не говоря по существу, — дипломат до мозга костей, он умел проговорить десять минут и не сказать ничего, что можно было бы записать и использовать. Разговор шёл то по-русски, то по-английски, живой, азартный.

А я помалкивал.

Сидел у окна, смотрел на проплывающую внизу Европу, слушал русскую речь — родную, от которой у меня где-то под рёбрами тихо ныло, — и приглядывался. К Трояновскому. К зубрам. К тому, как они говорят, что спрашивают, чего боятся, на что надеются. Пытался понять атмосферу, поймать её на вкус. Потому что я летел не туда, куда они. Они летели в чужую, враждебную, загадочную страну. А я летел домой.

Глава 30

Глава 30

К моему разочарованию, Москву с воздуха я так и не разглядел.

Пока летели над Европой, солнце село, и заходили мы на посадку уже в полной темноте. Я приник к иллюминатору, надеясь увидеть с высоты огни столицы — той самой, о которой столько думал, — но внизу расстилалась чернота, редко проколотая тусклыми огоньками. Мелькнули посадочные огни — и колёса «Ли-2» коснулись бетона.

Внуково. Главные воздушные ворота Москвы. Аэродром встретил нас пронизывающим ветром, в котором, впрочем, чувствовалась весна.

И снова — досмотр. Второй за день. Уже здесь, на советской земле, основательный, неторопливый, по всем правилам. Опять дощатые столы, опять раскрытые чемоданы, опять внимательные руки, перебирающие вещи. Опять пересчитывали фотоаппараты и плёнку, опять листали каждую бумажку. Я все думал — будет ли личный досмотр или нет. Обошлось.

Наконец нас погрузили в автобусы и повезли в город — сквозь тёмные, почти пустые улицы, мимо редких фонарей, мимо тёмных громад домов, мимо портретов новых вождей на фасадах, подсвеченных прожекторами. Москва спала, огромная, притихшая, настороженная.

Привезли нас в «Националь».

И вот тут контраст был разительный. После тёмных улиц, после промозглого аэродрома — «Националь» встретил нас имперской, тяжёлой, ошеломляющей роскошью. Знаменитый исторический отель в самом центре — мрамор, бронза, хрусталь, ковры, лепнина, витражи, огромный зал ресторана под стеклянным куполом. Всё дореволюционное, дворцовое, сохранённое и вылизанное для иностранных гостей — витрина, призванная показать заезжим капиталистам, что и мы не лаптем щи хлебаем. Швейцары в ливреях, услужливый персонал, номера с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами, старинной мебелью. Роскошь напоказ, роскошь-доказательство.

А ещё — к каждому из нас приставили помощника-переводчика. Персонально. Официально — чтобы помогать общаться, переводить, сопровождать. Неофициально — чтобы слушать, смотреть и докладывать. Я это понял сразу, и, думаю, зубры тоже: не первый день на свете живём.

И тут мне повезло. Мне досталась переводчица.

Она ждала меня в вестибюле — и была очень красива. Молодая, стройная, с правильными чертами лица, тёмные волосы гладко забраны назад в пучок, ни следа косметики. А фигура!