Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

«Песочные часы» с крупной грудью, изумительной шеей. Одета строго, глухо — тёмный костюм, юбка ниже колена, блузка под горло, ничего лишнего, ни украшений, ни вольностей. Голубоглазая красота, наглухо застёгнутая на все пуговицы. И холодная — холодная, как айсберг в океане. Взгляд ровный, отстранённый, вежливый и абсолютно непроницаемый. Ни искорки, ни улыбки.

— Здравствуйте, мистер Миллер, — сказала она на безупречном английском, чуть склонив голову. — Меня зовут Вера Мыскина. Я буду вашей переводчицей и сопровождающей на время вашего пребывания в Москве. Добро пожаловать в Советский Союз.

— Очень приятно, Вера, — я одарил её своей самой обаятельной улыбкой — той, что безотказно действовала на актрис, стюардесс и наследниц медиаимперий.

На Веру она не подействовала никак. Ноль. Лицо осталось ровным и вежливым, будто я не улыбнулся, а сообщил прогноз погоды.

— Вот программа мероприятий на время визита, — она протянула мне отпечатанный листок. — Ознакомьтесь, пожалуйста. Если возникнут вопросы, я к вашим услугам.

Я пробежал программу глазами. Насыщенно. Продумано. Каждый день расписан.

Завтра — торжественный приём в Министерстве иностранных дел, знакомство с официальными лицами, прогулка по Москве. Красная площадь, метро (дворцы под землей — покажут непременно, это гордость). Потом встреча с руководством страны в Кремле. На следующий день Университет на Ленинских горах, свежая, только построенная сталинская высотка. Кажется, там еще и студентов то нет… Посещение завода Лихачева, встреча с рабочими, передовиками производства. Поездка в колхоз под Москвой — показать счастливую советскую деревню. Вечер в Большом театре — балет, «Лебединое озеро», разумеется, витрина советского искусства. В пятницу запланирована встреча с советскими журналистами и писателями в доме творчества в Переделкино. Во второй половине дня — экскурсии, музеи. Вечером пресс-конференция, опять же в МИДе. Чтобы мы могли рассказать отечественным журналистам, как нам все нравится. И — я хмыкнул про себя — ни единой минуты свободного времени, ни единого шага в сторону. Всё под присмотром, всё по маршруту. Нам покажут ровно то, что хотят показать, и ни на вершок больше.

— Прекрасная программа, Вера, — сказал я, складывая листок. — Насыщенная.

— Мы старались, — ровно ответила она. — Завтрак в восемь, в ресторане. В девять за вами заеду. Просьба не покидать отель для самостоятельных прогулок.

— Это небезопасно?

— Нет, что вы! Просто в Москве сейчас находится северекорейская делегация, могут быть инциденты, если узнают, что вы американец.

Как хитро повернули… Поди проверь, есть ли тут корейцы.

— Отдыхайте, мистер Миллер. Спокойной ночи.

И, коротко кивнув, она удалилась — прямая, строгая, застёгнутая на все пуговицы, унося с собой свой арктический холод.

Я пожинал в ресторане Националя — для нас отгородили специальное место, стояло несколько молодых мужчин в штатском с короткими стрижками. Они не давали никому кроме официантов к нам приблизится. Причем парочка подвыпивших пузатых товарищей пытались. Они узнали… меня! Их вежливо развернули.

Потом я поднялся в номер. Огромный, с лепным потолком, с тяжёлой бронзовой люстрой, с широкой кроватью под балдахином, с окном, выходящим на подсвеченную площадь. Роскошь, история, имперский размах.

Я скинул ботинки, стянул галстук, вытащил номера Ловеласа и сунул их под подушку. Небось тут не только подслушивают номер, но еще и горничные роются в вещах. Потом не раздеваясь, рухнул навзничь на кровать, раскинув руки.

Устал. Целый день перелётов, пересадок, границ, досмотров, чужих лиц, напряжения. Два континента, четыре страны за сутки. И вот я здесь. В Москве. В сердце той страны, о которой думал всю дорогу.

Дома. И бесконечно далеко от дома.

Я лежал, глядя в лепной потолок «Националя», слушая тишину чужого-родного города за окном, и последняя мысль, перед тем как усталость меня накрыла, была простая и тревожная.

За мной уже наблюдают. С этой минуты — за каждым моим шагом, словом, взглядом.

* * *

Проснулся я рано — сказалась разница поясов, тело ещё жило по нью-йоркскому времени. За окном едва выкатывался рассвет. Я повалялся в кровати, вспоминая льдышку-Веру. С ней прямой «мужской натиск», который срабатывал с актрисами и стюардессами, обречён. Она инструктирована до невозможности, невосприимчива к обаянию, красоте, деньгам и статусу. Значит, все мои привычные инструменты не работают, и в этом драма: впервые оружие бесполезно.

Надо ее не соблазнять, а разгадать. Вера — не айсберг по натуре, а по функции: она на службе, и холодность — её броня и профессиональная маска. Ключ не в том, чтобы её «взять», а в том, чтобы увидеть за маской живого человека.

Уважение вместо натиска. С ней сработает обратное привычному: не давить, не заигрывать, а держать дистанцию, обращаться как с равной, как с умным собеседником, а не как с красивой девушкой. Для женщины, которую все воспринимают либо как функцию, либо как объект, мужчина, который этого не делает, — уже загадка.

А еще общий риск и доверие. Классика: сближает момент, когда рушится протокол — какая-то нештатная ситуация, где я поведу себя не как «объект», а по-человечески. Доверие в мире всеобщей слежки — самая сильная валюта.

Если внештатной ситуации не будет, ее надо создать. И вот тогда она раскроется!

Впрочем, был и второй вариант. Она сотрудница-«ласточка», подведена ко мне для медовой ловушки и сама прыгнет в постель. Делать ничего не придется.

Я подошёл к высокой балконной двери, потянул за ручку — и не тут-то было. Заперта. Мало того — я разглядел в предутреннем сумраке, что створки аккуратно опечатаны: тонкая бумажная полоска с печатью проклеена по стыку. Мол, не положено, гостю на балкон хода нет.

Ну-ну.

Я усмехнулся, поддел печать ногтем, сорвал бумажку, повозился с тугой щеколдой — и распахнул дверь. Свежий апрельский воздух хлынул в номер. Я выбрался на узкий балкончик-эркер, нависавший над площадью.

И замер.

Прямо передо мной, за крышами, в предутренней дымке вставал Кремль. Зубчатые стены, башни, рубиновые звёзды, ещё горящие в сумерках. Внизу лежала пустая Манежная площадь. Красиво. И холодно, бодряще.

Тело просило движения после суток в самолётных креслах. А почему бы нет? Лучше каратэ для этого ничего не придумано.

Я скинул рубашку — прохладный ветер обжёг кожу, — встал в стойку лицом к Кремлю и начал. Медленно, сосредоточенно, раскручивая ката. Блок, удар, разворот, выпад. Кулаки резали холодный воздух, дыхание ровное, пар шёл изо рта. Я работал в полную силу, но без спешки, вкладываясь в каждую позу, как учил Хэнк. Небо светлело, гасли звёзды над башнями, а я на балконе «Националя», голый по пояс, тянул одну кату за