Барин в большом городе. Московские хлопоты. - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Почти, — сказал я. — Только не нас, а светлое будущее.

— Задорого?

— Надеюсь.

Стёпа молча сел в пролётку, прижал к груди свою копию соглашения и вдруг сказал:

— Лёш… спасибо тебе.

— Не благодари, — отмахнулся я. — Лишь бы не прогореть.

— Не прогорим, — улыбнулся компаньон.

— Хорошо бы, — ответил я. — А то слово красивое пропадёт. Керосин.

Глава 30

Глава 30

Вечером сбрызнули наше новое предприятие. Евстигней — у себя, а я — на приёме у графа Шереметева. Пётр Медведев тоже там был, и, надо сказать, особой разницы между нашими мундирами я не заметил. Его отцов выглядел ничуть не шикарнее моего школярского.

— Алексей, я тут подумал и решил издать книжку твоих стихов, — отыскав меня среди гостей, сообщил Дмитрий.

Интересно получается: меня он не спросил, а просто поставил перед фактом. Впрочем, я не против. Согласен даже без гонорара.

— Да я только рад буду. От меня, наверное, стихи нужны?

— Было бы кстати, — улыбнулся Шереметев. — Я хочу сделать хорошее издание, а не какую-нибудь дешёвую книжицу. К каждому стихотворению закажу рисунок, бумагу возьмём добрую. Уже говорил с Орловским и Кипренским — оба согласились. Они приготовят рисунки, по ним сделают литографии, а оттиски после раскрасят акварелью от руки. Думаю, выйдет весьма недурно.

Короче, теперь вместо сна сижу дома и при свете своих некоптящих ламп записываю строки, которые уже успел скоммуниздить.

Для начала выписал то, что было ещё свежо в памяти: «Я московский озорной гуляка» и «Из вагантов». Потом обе «Осени» — Шевчука и Пушкина. У самого Пушкина прихватил ещё «Я вас любил». Пастернак поделился со мной «Любить иных — тяжёлый крест», Некрасов — «На Волге», Лермонтов — «Бородино» и «Я не унижусь пред тобою».

Записал и «Когда мы были молодые» неизвестного мне автора, и «Умом Россию не понять» — его подсказал Тимоха. Я там, между прочим, и от себя немного добавил — про царя. Ну и раз уж о подарке государю вспомнил, занёс туда же «Три белых коня».

Из «Мцыри» в памяти остался только кусок, который я зубрил в школе. Добавлять не стал: ни начала, ни конца, да и вообще непонятно, о чём там речь.

Тимоха тем временем чего-то бренчал у себя на гитаре. Вдруг он негромко затянул:

— Ваше благородие, госпожа разлука…

Вот ведь молодец какой! Не только отличную песню вспомнил, но ещё и мелодию подобрал.

Так-с… Сейчас и её запишу. Что ещё? Может, тот хулиганский стишок, который пришёл в голову на приёме у княгини Волконской:

Походка — грех, признаюсь прямо,

И взгляд — опасней, чем беда;

Идёт… и думаешь упрямо:

Вот с этой — можно б и туда…

А что? Сам Пушкин одобрил!

Хотя нет. Это уже перебор. Да и Александр Сергеевич подобные стишки официально не печатает. Так, по альбомам друзей да хороших знакомых.

И без этого немало набралось. С миру по нитке, как говорится. Или ещё чего припомнить?

Я уже и песни перебирал, и романсы, но тяжело всё это из памяти вытаскивать. Вот, например, «Ты жива ещё, моя старушка» — это вроде Есенин. Однако и у Пушкина что-то похожее было: «Ты жива, моя старушка… выпьем с горя, где же кружка…» Или нет?

— Путаешь. У него по-другому, — поправил меня Тимоха:

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

— Да оно, может, уже и написано. Спалимся, Лексеич, — рассудительно добавил он. — А вот Есенина можно повспоминать. Только, конечно, не это: «Не пришла ты ночью…»

— «Не явилась днём…» — подхватил я, и мы заржали как жеребцы.

Это, может, вообще не Есенин, но для какой-нибудь пьянки вполне сгодится. Особенно гусарам должно зайти.

А утром приехала сестрица!

— Лёшенька, ты ведь денежку забрал? — вместо приветствия с порога спросила Полина.

— Забрал, — подтвердил я. — Лежит в целости. Только ты сперва присядь да расскажи, как съездила. Что там с твоим разбирательством?

— А ты и про то знаешь? — ненатурально удивилась она.

— А то как же! Пришлось объяснение писать да у нотариуса заверять. Хорошо ещё, человек знающий подсказал, что к чему. А то сорвался бы за тобой в Тулу. — Я усмехнулся. — Ну и когда кандалы на тебя наденут?

— Что ты такое говоришь! — Полина сердито всплеснула руками. — До суда ещё не скоро, да и с теми, кто кляузу подал, я уже сговорилась. Не станут более меня преследовать.

— Значит, всё закончилось?

Полина поджала губы и отвела взгляд.

— Чёрт… Что ещё? — спросил я, почуяв очередную беду.

— Те отстали. Деньги я им возвратила все до копейки и ещё обещала немного сверх того. Вот за сервиз получу — должно хватить… Только есть ещё один человек. Он пока жалобы не подавал и, думаю, не подаст. Но я его, Лёша, очень боюсь. Даже не знаю, что теперь делать.

— Что ещё за человек? — насторожился я.

Полина на миг замялась.

— Убивец он.

Так я и знал, что добром всё это не кончится. Но на этот раз пусть сама выпутывается. С меня довольно. И у себя укрывать не стану.

— Мой тебе совет, сестрица, — сказал я решительно. — Брось всё и уезжай куда-нибудь подальше. Хоть в Петербург. Россия большая — поди сыщи тебя.

— Деньги он мне должен, а теперь залог обратно требует… Только залога-то уже нет. Срок ещё не вышел, но я была уверена, что выкупать он его не станет. А деньги, сам понимаешь, мне в Туле срочно нужны были… На тебя-то никакой надёжи.

— Совсем опухла? — не выдержал я. — Совесть-то имей! Я тебе что, кошелёк?

— Ой, прав ты, Лёшенька, прав, — виновато залепетала Полина. — Только он меня искать станет. Я его знаю.

— Я ж тебе говорю: уезжай и…

— Он и про тебя ведает, — перебила она и потупила глазки. — И сюда может прийти, если меня не сыщет.

Я уставился на сестрицу.

— Это ещё почему?

— Я ему сказала, будто залог у тебя в доме хранится… Не серчай, Лёша. Я тогда другого выхода не видела, — затараторила Полина.