Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

месте штукатурка обвалилась, обнажив рёбра деревянного каркаса. Витражи — когда-то цветные, с библейскими сценами, — были выбиты. Только в алтарной части сохранилось одно окно: Богоматерь с Младенцем, чудом уцелевшая среди осколков. И перед ней — алтарная свеча. Единственный источник света.

Но внутри было чисто. Кто-то подметал каменный пол. Кто-то менял засохшие цветы перед статуей Богоматери на свежие — полевые, скромные, собранные в окрестных лугах. Кто-то чинил алтарную скатерть — грубыми, неумелыми стежками, но старательно. Драгос. Своими руками.

Я вошёл бесшумно — Obfuscate сработал как часы. Я замирал в глубоких тенях при каждом повороте его головы, сливаясь со мраком, и перебегал лишь когда он отворачивался. Тени скрадывали силуэт, приглушая шаги. Священник стоял на коленях перед алтарём, спиной ко мне. Его плечи были расправлены, голова чуть опущена, руки сложены в молитвенном жесте. Он не шевелился. Только губы едва заметно двигались — он шептал молитву, и в этом шёпоте было что-то гипнотическое. Не слова — ритм. Старый, как сама церковь.

Я активировал Auspex 2. И замер.

Его аура была… ослепительной.

Белый. Чистый, сияющий, почти непереносимый белый — цвет веры, цвет убеждённости, цвет человека, который ни разу в жизни не усомнился в своей правоте. Это был не холодный белый интеллекта — как у Элеоноры. Не болезненно-белый безумия — как у некоторых Малкавиан. Это был тёплый белый — цвет огня, который согревает, но может и сжечь. Веры. Настоящей. Абсолютной.

Поверх белого — красные прожилки. Не гнев. Не агрессия. Рвение. Священный гнев. Желание очистить мир от скверны — не потому что скверна оскорбляла его лично, а потому что она оскорбляла Бога. И в этом желании не было ни капли лицемерия. Он действительно горел этим.

И в самом центре ауры — едва заметный, но отчётливый золотой оттенок. Любовь. Он любил Бога. По-настоящему. Всем сердцем. Всей душой. Всем своим существом, которое — я вдруг понял с абсолютной ясностью — никогда не знало сомнений.

Современник внутри меня замер: «Это… прекрасно. В каком-то смысле. Идеальный человек. Без трещин. Без противоречий. Как алмаз.»

Метагеймер холодно добавил: «Человек без противоречий — человек без тормозов. Если он решит, что ты — враг, он уничтожит тебя без колебаний. И будет считать, что совершил доброе дело. Это не добродетель. Это оружие.»

Я смотрел на эту ауру и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается. Драгос был врагом — человеком, который хотел меня уничтожить не из ненависти, а из любви. И оттого он был опаснее всех Алессандро вместе взятых. С Алессандро можно договориться — он прагматик. С Морбид можно договориться — она политик. С фанатиком нельзя договориться — у него нет цены, нет слабостей, нет рычагов. Только вера.

— Кто здесь?

Я вздрогнул — не физически, ментально. Драгос поднялся с колен и обернулся. Его глаза — серые, холодные, как зимнее небо, — смотрели прямо в темноту, где я стоял. Он не видел меня — Obfuscate держался, — но что-то почувствовал. Возможно, движение воздуха, потревоженного моим телом. Возможно, холод — вампиры холоднее людей, и в маленькой часовне это было заметно. А возможно — просто чутьё. У настоящих фанатиков оно часто обостряется до сверхъестественного уровня — как компенсация за отсутствие сомнений.

Я шагнул из темноты, отключая Obfuscate. Свеча дрогнула — но не погасла.

— Брат Артур, — представился я спокойно. Голос звучал ровно — спасибо Современнику. — Из монастыря Святого Колумбы.

Драгос не испугался. Его аура даже не дрогнула — только красные прожилки стали чуть ярче, и золотой оттенок в центре пульсировал чаще. Он не боялся меня. Он изучал меня.

— Я слышал о тебе, — сказал он.

Его голос был спокойным — ровным, как вода в глубоком колодце. Без угрозы. Без враждебности. Без тепла. Просто — констатация факта.

— Что именно?

— Что ты молод. Что ты пришёл из ниоткуда. Что никто не знает твоей семьи, твоего происхождения, твоего прошлого. Что ты знаешь слишком много для крестьянина — о болезнях, о травах, об устройстве мира. Что ты говоришь о Боге с учёностью школяра — и о дьяволе с осведомлённостью слуги. — Он сделал паузу. — Что люди в деревнях, где ты появляешься, сначала боятся тебя — а потом начинают доверять. Как будто ты… меняешь их.

— Это обвинение?

— Это наблюдение. — Он сделал шаг вперёд — и свеча за его спиной нарисовала на каменной стене длинную, колеблющуюся тень. — Я не обвиняю тебя, брат Артур. Я не знаю, кто ты. Может быть, ты святой. Может быть, безумец. Может быть, колдун. А может быть — и то, и другое, и третье одновременно. Такое бывает. — Он сложил руки на груди — жест, который был одновременно оборонительным и проповедническим. — Я предупреждаю тебя.

— О чём?

— О том, что за тобой наблюдают. Не только я. Люди в деревнях. Слуги в замке местного лорда. Паломники, которых ты не видел, но которые видели тебя. Ты — странный, брат Артур. А странных в этом мире не любят. Их либо изгоняют, либо сжигают. Либо… принимают как святых — но это случается редко. — Он помолчал. — Я не знаю, кто ты. Но я знаю: ты — не отсюда. Твои слова, твои мысли, твоё присутствие — всё это чужое. И это делает тебя опасным. Для паствы. Для церкви. Для тебя самого.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю тебе уйти. — Он развёл руками — жест, который в часовне выглядел почти библейским. Как Моисей, разводящий воды. — Покинуть этот регион. Уйти на юг — в Ломбардию. На север — в земли саксов. На восток — к славянам. Куда угодно, лишь бы подальше от этих мест. Если ты святой — Бог найдёт тебя везде. Если колдун — дьявол тоже. Но здесь, на этой земле, в этих стенах, я не позволю тебе вредить невинным душам.

— Я никому не вредил. — Мой голос оставался ровным, но внутри Современник напрягся. Это была правда — и в то же время ложь. Я не вредил людям — я пил их кровь и стирал им память. С точки зрения XXI века — нарушение прав личности. С точки зрения X века — обычная вампирская практика. С точки