"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Настоящая же битва развернулась в тиши кабинетов нашего дворца-тюрьмы. Тройка моих данцигских друзей пропала, видимо, пошли готовить встречу с главным ученым современности.

— Они боятся, Петр Алексеевич, — докладывал Остерман, раскладывая передо мной стопки бумаг. — Хаоса, который эти машины несут. Весь их мир построен на цехах, гильдиях, на вековых правилах, а вы предлагаете станок, обесценивающий труд целого поколения мастеров. Для них это бунт.

Всего за несколько дней мой тихий «немчик», словно древоточец, вгрызся в прусскую бюрократию. Получив под предлогом подготовки торговых соглашений доступ к городским реестрам и уложениям гильдий, он вскрывал систему, нащупывая болевые точки.

— Вот, — он ткнул высохшим пальцем в одну из бумаг. — Гильдия оружейников. Монополия. Закрытый клуб. Душат любое новшество, чтобы сохранить свои цены. Однако внутри — грызня. Молодые мастера недовольны старыми порядками.

В тот же вечер под предлогом доставки вина в наш дворец пробрался человек Анны Морозовой, принеся записку.

— У них нехватка хорошего металла, — докладывала Анна через своего посланца. — Везут из Швеции, втридорога. А у нас — Демидов. Если мы предложим им нашу сталь на треть дешевле, их металлурги взвоют, зато оружейники и корабелы нас на руках носить будут. Можем их расколоть.

Я посмотрел на Остермана. Тот едва заметно усмехнулся.

— Раскол, господин генерал, — это создание особой среды. Очень полезно для снижения закупочных цен.

В этот момент в приемную вошел прусский офицер из «почетного караула» — вежливая, настойчивая инспекция. Не меняя выражения лица, Остерман сгреб бумаги со стола и «случайно» уронил их на пол. Пока офицер, силясь сохранить невозмутимость, смотрел на меня, «немчик» уже запихивал ногой под ковер самую важную карту с пометками. А я, с самым радушным видом, предложил гостю вина, заслоняя собой стол. Мелкая, грязная, такая необходимая работа. Офицер звал на ужин.

Так, в вежливой осаде, мы готовились к своему главному удару. Они заперли нас в клетке, но забыли, что зверь, даже за решеткой, остается зверем.

Пока на официальном уровне гремели тосты за вечную дружбу, а наши «Бурлаки» ржавели на площади под неусыпным надзором гвардейцев, в затхлой тишине нашего дворца-тюрьмы разворачивалась настоящая война, где оружием служили цифры в гроссбухе и строки в уложениях, а поле боя умещалось на затертой до дыр карте.

Кульминация этой подковерной борьбы разыгралась на третий день в малом кабинете королевского дворца.

— Ваше Величество, — начал Фридрих вкрадчивым, полным «искренней» озабоченности голосом, — я должен передать вам беспокойство наших союзников. Вена, Париж, и в особенности Лондон… они крайне удивлены вашим решением лично возглавить посольство.

Нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла, он сделал паузу.

— Предстоящее собрание в Гааге задумывалась как встреча послов, — тщательно подбирая слова, продолжал он. — Ваше личное присутствие, да еще и в сопровождении… столь внушительной свиты, — короткий взгляд в мою сторону, — меняет сам формат. Это воспринимается как ультиматум.

Петр слушал, лениво вертя в огромных пальцах массивный перстень.

— Мои союзники просят меня убедить вас проявить благоразумие, — закончил прусский король. — Возможно, генералу Смирнову и его… диковинам было бы уместнее вернуться в Петербург. А мы с вашими послами в спокойной обстановке все обсудим.

Ловушка захлопнулась. Нам вежливо предлагали разоружиться.

Петр медленно поднял голову, и его тяжелый взгляд остановился на короле.

— Благодарю за заботу, братец Фридрих, — голос царя прозвучал обманчиво мягко. — Однако я привык решать свои дела сам, а не через приказчиков. И в Гаагу еду не торговаться, а объявить о рождении новой силы, с которой отныне придется считаться.

Он поднялся, и его исполинская фигура заполнила весь кабинет.

— Что до моих «диковин», — кивок в мою сторону, — то они — неотъемлемая часть этого объявления. Европа должна видеть и блеск моей короны, и сталь моих заводов.

Подойдя к Фридриху почти вплотную, он заговорил тихо, и было даже слышно, как у короля перехватило дыхание.

— А теперь, братец, давай начистоту. Твои «союзники» хотят использовать тебя, чтобы связать мне руки. Они боятся. И правильно делают. Но ты — король. И у тебя есть выбор. Можешь и дальше оставаться на побегушках у Вены, которая смотрит на твою Пруссию, как на досадное недоразумение. Можешь плясать под дудку англичан, которые завтра же продадут тебя за новую колонию. А можешь стать нашим главным партнером в Европе.

— Подумай. Мы даем тебе доступ к нашим ресурсам. К нашим технологиям. Мы поможем тебе построить флот, о котором ты мечтаешь. Мы сделаем Берлин не придатком Вены, а центром новой, Северной Европы. В обмен на одно — твою верность. Либо ты с нами, и тогда мы вместе будем диктовать условия этим напудренным парикам в Гааге. Либо ты против нас. И тогда, братец, не обессудь. Когда медведь проламывается в курятник, щепки летят во все стороны.

Он замолчал. В тишине отчетливо заурчало в животе у Фридриха. Прусский король, бледный, с капельками пота на лбу, смотрел на Петра, как кролик на удава.

— Я… я должен подумать, Ваше Величество, — выдавил он наконец.

— Думай, — усмехнулся Пётр, отходя к двери. — Только недолго. Время нынче дорогое.

Мы вышли из кабинета, оставив прусского короля одного. Пётр отверг их ультиматум и нанес ответный удар, вбивая клин. Битва за Берлин только начиналась.

Поначалу мне показалось, что зря Государь так резок с пруссаком, но потом я одернул себя. Это потом Пруссия станет на ноги, а сейчас она далеко не то государство, которое я вообразил в своей голове. Фридрих Второй Великий еще не родился.

Мои данцигские дрзья наконец дали о себе знать. Местом встречи назначили Берлинскую академию наук. Само здание — строгое, симметричное, с высокими окнами — казалось воплощением прусского духа. Внутри пахло воском и старыми книгами. К этому разговору, как к решающему сражению, я готовился несколько дней, снова и снова прокручивая в голове возможные ходы. Я шел на встречу с ученым — любопытным, возможно, высокомерным, но говорящим на одном со мной языке.

Исполняя роль радушного хозяина, король Фридрих лично представил меня Готфриду Вильгельму Лейбницу. Передо мной стоял пожилой, уставший человек в строгом черном камзоле. Массивный, вышедший из моды парик придавал его лицу монументальность старинного портрета, но дело было не во внешности. Все дело было во взгляде. Вместо живого блеска любопытства, какой бывает у Нартова перед новым механизмом, в его глазах стоял холод.