Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

в стороне от основного корпуса. Оно напоминало увеличенный сельский дом культуры, построенный ещё в эпоху раннего социализма — двухэтажное, массивное, оштукатуренное, с облупившейся бледно-жёлтой краской и выцветшими от солнца тёмно-красными наличниками на окнах.

Перед зданием — типовой советский двор для учреждений: чахлый газон с проплешинами, несколько клумб с перебитым кирпичом по краям, у крыльца кривенькая берёзка и пара древесных кустов, между которыми вросла лавочка из крашеных досок. Всё пространство вокруг — выложено плиткой с обвалившимися краями, кое-где торчали металлические урны на бетонных ножках с вечным окурком и парой фантиков внутри.

Дальше — ряды облетающих тополей и вязов, у подножия деревьев лежит уже опавшая листва, красного и желтого цветов. На горизонте виднелся корпус больницы с решетками на окнах, а за оградой — вечная дорожка из разбитого асфальта, ведущая к остановке автобуса, где торчит облезлый указатель с полустершейся надписью «Психоневрологический диспансер». В воздухе — терпкий запах прошлогодней листвы, влажной земли и слабого едкого дезинфектора, которым умывалось здание в особенно пасмурные дни.

Он вышел на крыльцо и огляделся. Деревья вокруг уже почти сбросили с себя листву, оставив лишь одинокие яркие пятна красно-желтого цвета, трепещущие на осеннем ветру. Подумал про тот самый лист из рассказов О'Генри, про лист, нарисованный больным художником на стекле для того, чтобы одна девочка, вбившая себе в голову что непременно умрет с последним листом — жила. Неисправимым романтиком в душе был этот Сидни Портер, человеком, который до конца верил в лучшее в людях… наверное это хорошо — видеть в людях лучшее.

— Ну что? — спросила у него Альбина Николаевна, пристраиваясь рядом: — как там?

— Все нормально. Обещала не вмешиваться. — пожал он плечами, остро жалея, что так и не научился курить. Сейчас бы выбить сигарету из пачки и поднести к лицу огонь зажигалки…

— Все-таки ты обаятельный соблазнитель, Полищук. — говорит Альбина, которая видимо читает его мысли и достает из своей сумочки пачку сигарет. Прикуривает от зажигалки, откидывает волосы назад, выдыхает вверх клуб дыма: — в этом нужно отдать тебе должное. Я тебя недооценила. Впрочем, тогда ты еще со своей Анжелой ходил и был тихой, неприметной мышкой. Стоило ей тебя бросить — ты вон как развернулся… не остановить. Скоро на международный уровень выйдешь. Кто бы знал что для успеха тебя нужно бросить.

— Все беды от женщин. — кивает он: — если бы не Ева так до сих пор в раю жили бы. Много крови, много песен за прекрасных льется дам…

— И что думаешь? — спрашивает его Альбина через некоторое время: — пока мы девчонок у твоей Арины оставили, это ладно. Я с мамой поговорила, убедила согласие на загородную поездку написать, но это два, максимум три дня. Потом что? Если РОНО узнает, что мы тут самоуправством занимаемся, — мне потом голову открутят. А мне это не нужно, у меня последний год в глубинке, мне обещали контракт в Северную Группу Войск подписать, в Польшу. В среднюю школу номер десять в городке Щецинек. Я честно тебе признаюсь, Вить, я туда всю дорогу стремилась, за границу выехать. Мне Оксану жаль конечно, но что мы сделать можем? Мама ее сделает так как отчим скажет, она запугана и в то же время — любит этого придурка. Я такие случаи видела, они там в семье могут собачиться, как угодно, а если кто со стороны влезет — так вдвоем на него кидаются.

— Подписала-таки согласие? — Виктор с уважением смотрит на Альбину: — как ты с ее мамой договорилась?

— Чего с ней договариваться. — Альбина встряхивает волосами, снова затягивается, огонек на кончике сигареты вспыхивает, она складывает губы трубочкой и выдает струю дыма: — она напуганная овечка. Я к ней просто подошла и сказала, подпишите вот тут, у нас экскурсия за город на два дня, все оплачено. Она молча подписала, представляешь? Не спросила, где девочка, что поела, во что одета, прохладно же, уже осень! Как страус, голову в землю засунула и видеть ничего не желает!

— Ну так и хорошо, нет? — спрашивает Виктор. Альбина качает головой.

— Это вопрос кого она больше боится, Вить. А больше она боится своего сожителя, этого Григория Васильева. Подписала, потому что он ей не запрещал. А как он узнает… — она пожимает плечами: — ладно если ему все равно и может даже понравится, что девчонки-подростка дома нет. Деньги не тратятся, опять-таки квартира у них однокомнатная… но если он вдруг на дыбы встанет? Тогда она нам больше ничего не подпишет.

— А ты, я погляжу, прямо знаток человеческих душ. Прямо насквозь людей видишь…

— Было бы чего. — «англичанка» стряхивает пепел с кончика сигареты: — я росла в коммуналке, Вить. Это сейчас меня девочки в школе за глаза называют «Мэри Поппинс», дескать само совершенство. Говорят, кошка, которую ты подобрал на помойке никогда не сможет наесться досыта. Вот и я… — она задумчиво смотрит вверх: — я тоже кошка, которую подобрали на помойке. Сколько бы у меня не было — мне все мало.

— Зачем? — пожимает плечами Виктор: — ты же и так красивая, Альбин. Красивая и статная, смой всю косметику и убери все твои тряпки, надень на тебя мешок из-под картошки, и ты все равно будешь красотка.

— Я тебе порой завидую, Полищук. — тихо говорит «англичанка»: — все женщины у тебя красавицы. Ты вот сейчас с заведующей разговаривал… сколько ей лет? Сорок? Сорок пять? Уверен, что ты ей комплименты свои говорил, называл красавицей и уверял что готов вот прямо сейчас… и знаешь, что самое главное? Ты в это веришь! Вот почему в твои слова верят в ответ. Ты не обманываешь женщин, ты искренне считаешь, что любишь их в этот момент. И вот почему я не собираюсь верить твоим словам и твоим комплиментам. Ты говоришь их всем.

— Что поделать, если я окружен красотой. Говорю людям правду. Прямо в лицо. Вот и тебе…

— Да, да, да. Ты как премьер-министр из пьесы Шварца «ваше величество, вы гений!». Я же с тобой год уже как вместе работаю, все твои трюки наизусть знаю. — она затягивается в последний раз, роняет сигарету вниз и раздавливает ее каблуком: