Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Цой грамотно систему обошел, — подал голос хозяин квартиры, разливая остатки портвейна по граненым стаканам. — В прошлом году, чтобы от призыва откосить, лег в «Пряжку», в психиатрическую больницу. Полтора месяца там провалялся, играя в молчанку с врачами, зато белый билет на руках. С государством только так и можно — прикинуться сумасшедшим, чтобы не раздавили.

Щуплый парень с гитарой ударил по струнам, взяв простой ля минор, и негромко, гнусаво запел: «Мамина помада, сапоги старшей сестры…». Несколько голосов вразнобой подхватили мотив «Восьмиклассницы».

Фомин взял со стола стакан с портвейном. Жидкость была теплой и приторно-сладкой. Он сделал небольшой глоток. В его голове, поверх бренчания гитары и кухонных разговоров, непрерывной лентой шли колонки цифр из закрытых сводок Госплана, которые он изучал последние несколько ночей.

Он помнил каждую страницу. Машинограммы, фиксирующие реальную фондоемкость уральских предприятий. Отчеты о запуске циркуляционных насосов натриевого контура в Белоярском. Графики внедрения узлов Общегосударственной автоматизированной системы, которые в реальном времени сводили баланс между потреблением и производством, минуя сотни бюрократических кабинетов.

— Сыграй «Вагонные споры», — попросила девушка с густо подведенными глазами, сидевшая рядом с гитаристом.

Парень перестроил гитару и начал наигрывать знакомый мотив «Машины времени».

— Только текст оригинальный пой, — желчно вставил бородатый в свитере. — А то Макаревич совсем под цензуру прогнулся. На пластинке залитовали «и каши из них не сварить». Трусы. Изначально-то было «когда больше нечего пить»! Всю суть выхолостили. Система даже в таких мелочах давит. Дряхлые старики в Кремле боятся слова «пить» в песне.

— Они всего боятся, — поддержал хозяин квартиры, закуривая сигарету «Ява». — Потому что понимают: их время ушло. Экономика в руинах, в магазинах синие куры по талонам. Мы живем в гниющей стране. Нужно просто подождать, пока она окончательно не рухнет. Еще пара лет стагнации, и они сами принесут ключи от Кремля, потому что жрать будет нечего.

Фомин посмотрел на говорящего. Взгляд философа был сфокусированным, лишенным малейших признаков алкогольного или дружеского расслабления.

Он поставил недопитый стакан на стол. Стеклянное дно сухо стукнуло о деревянную столешницу. Этот короткий звук странным образом совпал с паузой в разговоре, заставив несколько человек повернуть головы в его сторону.

Фомин улыбнулся. Это была не снисходительная улыбка старшего товарища, а ледяная гримаса человека, осознавшего ошибку окружающих.

— Вы слепы, — голос Фомина прозвучал ровно, без повышения тона, но его тембр заставил парня с гитарой прекратить перебор струн.

— Что ты сказал, Валера? — нахмурился бородатый.

— Вы слепы, — повторил философ, обводя взглядом комнату. — Вы сидите в прокуренной банке, слушаете десятые копии кустарных записей и с упоением обсуждаете цензуру одной строчки в эстрадной песне. Вы считаете себя интеллектуальной элитой, оппозицией. Вы искренне верите, что система дряхлеет и умирает от того, что вам не хватает свободы слова или качественной колбасы.

Фомин поднялся с кресла. Его моторика была пружинистой, собранной. Он возвышался над сидящими на полу и диванах людьми.

— Ваша проблема в том, что вы мыслите категориями прошлого века. Вы думаете, что власть держится на портретах Брежнева, идеологических лозунгах и стариках из Политбюро. Вы ждете их естественной смерти. Но они уже давно ничего не решают.

— А кто решает? — иронично хмыкнул хозяин квартиры. — Рептилоиды? Или марсиане? Валера, ты перебрал.

— Решает математика, экономика, — сухо констатировал Фомин, игнорируя иронию. — Пока вы здесь поете о том, что вам нечего пить, государство перестраивает свою архитектуру. Я видел эту архитектуру. Вы ждете коллапса экономики. Его не будет. Система избавляется от человеческого фактора. Она заменяет живых, коррумпированных чиновников Госснаба машинным алгоритмом.

Фомин сделал шаг к столу.

— Вы не понимаете природы нового тоталитаризма. Они создают закрытые энергетические кластеры. Реакторы, которые выдают энергии больше, чем потребляют топлива. Электронные вычислительные центры, которые в реальном времени распределяют этот ресурс по автоматизированным заводам. Этому механизму не нужны ваши песни, ваши стихи и ваше одобрение. Ему вообще скоро не понадобятся ваши рабочие руки в прежних объемах. Вы ждете, что система рухнет от неэффективности. А она прямо сейчас становится идеально эффективной. Математически безупречной машиной подавления, которой управляет холодный расчет, а не марксистская догма.

В комнате повисла тишина. Только катушки «Юпитера» продолжали шуршать, перематывая пустой конец пленки.

Люди смотрели на Фомина с откровенным недоумением. Для них его слова звучали как бред сумасшедшего или дешевая научная фантастика. Они привыкли обсуждать понятное зло: дефицит, цензуру, КГБ, глупость начальников. Концепция неуязвимого цифрового государства ломала их уютную картину мира, в которой они были «жертвами режима», ожидающими скорой весны.

— Валера, ты точно болен, — нарушил тишину бородатый, крутя пальцем у виска. — Какие реакторы? Какие алгоритмы? Ты в гастроном давно заходил? Вон, масла сливочного нет. А ты про кибернетику задвигаешь. Переработал ты в своем институте.

— Пей вино, Валера, не порть вечер, — примирительно добавил хозяин.

Фомин медленно выпрямился. Он посмотрел на них в последний раз. Диалог был лишен смысла. Они находились в разных системах координат. Они останутся на этой кухне навсегда, споря о текстах Макаревича и ожидая конца света, который не наступит так, как они себе представляют.

— Вино пейте сами, — ровно произнес философ.

Он развернулся и вышел в коридор. Молча снял с вешалки свое пальто, надел ботинки и вышел на лестничную клетку, не попрощавшись.

Тяжелая дверь с дерматиновой обивкой захлопнулась, отрезав его от кухонного гула и табачного дыма. На лестнице было холодно и тихо. Фомин спускался по ступеням, и его шаги были ритмичными. Внутри него больше не было сомнений. Он окончательно перерос эту среду. Кухонные диссиденты не способны остановить рождение левиафана. Они даже не способны его увидеть.

Я сидел в черной «Волге», которая ехала по пустому Щелковскому шоссе, миновала КПП военного аэродрома Чкаловский и выехала на бетонные плиты летного поля. Пронизывающий февральский ветер нес жесткую снежную крошку. В воздухе стоял плотный запах выхлопа и авиационного керосина — на стоянке прогревал двигатели транспортный Ан-12. Водитель затормозил в тридцати метрах от опущенной рампы.

Я вышел из машины, подняв воротник пальто. У бетонного ограждения, спиной к ветру, стоял человек. Заметив меня, он направился навстречу. Это был Серов. Он прибыл исключительно по личной инициативе.

Подполковник подошел ближе, достал из кармана и протянул мне стандартную армейскую флягу.