Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Ну как, Михаил? — Владимир присел рядом. — Не жмет кольчуга-то?

— Нормально, Володя, — Арсеньев поднял на него глаза, и в них не было звездного апломба, только спокойная сосредоточенность. — Тяжелая она, правда. Полдня в такой походишь — и спина как каменная. Но зато сразу понимаешь, почему они не суетились. В такой железяке не побегаешь просто так.

— Вот и ты не суетись, — Леманский положил руку ему на плечо. — Ты сегодня просто на стене стой. Смотри в поле. Там враг, там дым, а за спиной у тебя — бабы, дети, да вот эти бревна. Ты не героя играй, ты хозяина играй, у которого дом отнять хотят.

Арсеньев кивнул, пробуя пальцем остроту лезвия.

— Хозяина — это я смогу. У меня дед такой был. Пока в сарае всё по полочкам не разложит — спать не ляжет. Понимаю я твоего Юрия.

К ним подошла Аля, волоча за собой тот самый плащ.

— Так, Михаил, примеряй. Я там подкладку перешила, чтоб плечи не резало.

Она начала ловко драпировать тяжелую ткань на актере, подкалывая её булавками. Со стороны это выглядело как домашняя примерка где-нибудь в коммуналке на Покровке.

— Ой, Аля, — ворчал Арсеньев, — ты меня в этот мех совсем закатала. Я ж как медведь буду.

— А ты и есть медведь! — засмеялась Алина. — Наш рязанский медведь. Стой смирно, а то уколю.

В этот момент к ним подошел Гольцман. Композитор выглядел на удивление бодро для человека, проспавшего четыре часа в кузове грузовика. В руках он бережно нес свое било.

— Владимир Игоревич, я тут у ручья место нашел, — сообщил он с заговорщицким видом. — Там эхо такое… Если по железу ударить, звук идет вдоль всей долины. Как будто сама земля гудит.

— Вот там и ставь микрофоны, Илья Маркович, — одобрил Леманский. — Нам этот гул сегодня как воздух нужен.

На съемочной площадке воцарилась та особая, предстартовая тишина. Солнце уже поднялось выше деревьев, заливая крепость золотом. Массовка — полсотни мужиков в портах и лаптях — выстроилась у вала. Они не шептались, не хихикали. Они смотрели на Леманского с ожиданием, словно он действительно был их воеводой.

Владимир поднялся на небольшое возвышение и обернулся к людям.

— Мужики! — голос его был спокойным, но слышным всем. — Мы сегодня не войну снимаем. Мы снимаем дом. Вот эту Рязань. Представьте, что это ваше село. Ваши огороды. И завтра тут всё сгорит, если мы сегодня не встанем. Не надо ничего изображать. Просто стойте. Дышите. И смотрите туда, за лес.

— Понятно, Игоревич, — крикнул кто-то из толпы. — Сделаем. Мы ж понимаем, чай не маленькие.

Володя спрыгнул вниз и подошел к камере. Ковалев уже прильнул к видоискателю.

— Ну что, Ильич? — шепнул Леманский.

— Картинка — золото, Володя. Текстура дерева как живая. Арсеньев на стене стоит — как влитой. Начинаем?

Леманский оглянулся. Аля стояла чуть в стороне, прижав руки к груди. Она кивнула ему и одними губами произнесла: «С Богом».

— Тишина на площадке! — скомандовал Владимир. — Приготовились… Било!

Гольцман там, у ручья, ударил по металлу. Глухой, утробный гул поплыл над лесом, вибрируя в груди у каждого. Это был звук самой истории — тяжелый, медленный и неодолимый.

— Мотор! — выдохнул Леманский.

Арсеньев на стене медленно положил руку на дубовый брус. Солнце высветило каждую жилку на его ладони, каждую трещинку в бревне. Он смотрел вдаль, и в этом взгляде не было актерства — только тихая, мужская решимость защитить свой мир.

В этот момент Владимир Леманский понял: всё получится. Не потому, что у него были миллионы и массовка. А потому, что здесь, в этом подмосковном лесу, они все — от плотника до великого актера — снова стали одним народом, строящим свою Рязань. И этот «теплый» майский свет был им общим благословением.

Когда Ковалев наконец крикнул «Стоп, снято!», тишина держалась еще несколько секунд. А потом со стороны полевой кухни донесся голос тети Паши:

— Ребятушки, щи поспели! С мясом! Идите, поешьте, а то воевать натощак не годится!

Все засмеялись. Пафос мгновенно сменился уютной суетой. Мужики-«дружинники» повалили к кострам, Гольцман бережно зачехлял свое било, а Аля уже бежала к Арсеньеву, чтобы накинуть ему на плечи старую куртку.

Владимир стоял у ворот своей крепости и улыбался. Это был лучший первый дубль в его жизни.

Солнце стояло уже в зените, когда над лагерем окончательно воцарился запах, способный победить любую творческую рефлексию — густой, наваристый аромат щей с тушенкой и свежего ржаного хлеба. Полевая кухня тети Паши, дородной женщины с добрыми глазами и железной дисциплиной, стала центром притяжения для всей экспедиции.

Владимир, вытирая пот со лба, обернулся к Ковалёву, который всё еще не мог оторваться от видоискателя, что-то бормоча про «уходящее золото».

— Всё, Ильич, отбой! — Леманский хлопнул оператора по плечу. — Война войной, а обед по расписанию. Тетя Паша нас самих в котел пустит, если щи остынут.

— Эх, такой блик упустили, — вздохнул Ковалёв, но камеру чехлом накрыл бережно. — Ладно, пошли. Желудок уже не «било» Гольцмана, а целый набат выдает.

Они направились к длинным дощатым столам, наспех сколоченным плотниками под сенью старых сосен. Здесь не было разделения на «звезд» и массовку. Арсеньев, всё еще в своей холщовой рубахе, сидел рядом с бородатым дедом Трофимом, местным плотником, и они вдвоем сосредоточенно крошили хлеб в жестяные миски.

— Ты, милок, ковш-то покрепче держи, — наставлял дед Трофим «князя». — У нас в Рязани-то, сказывают, народ жилистый был. А ты вон, тонкий весь, как лучина. Тебе мяса надо больше лопать, чтоб вражина с одного взгляда со стен падал.

Арсеньев смеялся, подмигивая подошедшему Владимиру.

— Вот, Володя, слышал? Консультант говорит — фактуры мне не хватает. Надо в смету лишнюю порцию говядины вписывать.

— Впишем, Миша, всё впишем, — улыбнулся Леманский, присаживаясь рядом. — Главное, чтоб в кадре ты выглядел так, будто за эти бревна зубами держаться будешь.

Аля появилась чуть позже, раскрасневшаяся, с пучком булавок, приколотых к лацкану куртки. Она несла в руках охапку полевых цветов, которые уже успела собрать по дороге.

— Мальчики, подвиньтесь! — Она втиснулась между Владимиром и Гольцманом. — Тетя Паша, мне только полчерпака, я не справлюсь!

— Ешь, дочка, ешь, — басила повариха, разливая щи. — Вон какая прозрачная, того и гляди ветром сдует. Нам на площадке живые люди нужны, а не тени бесплотные.

Это был тот самый момент, который Владимир ценил больше всего — когда стирались границы между фильмом