Режиссер из 45г II - Сим Симович

рисуя в воздухе длинные золотые полосы. В этих лучах плясала тончайшая пыль, а запахи… запахи кружили голову: здесь пахло свежевыпеченным хлебом, сушеной рыбой, горьковатой полынью и парным молоком.

— Володя, гляди! — Аля подбежала к нему, сияя глазами. На плече у нее висела связка баранок, а в руках она бережно сжимала глиняную свистульку. — Местные бабушки из соседней деревни привезли свои настоящие рушники. Те самые, из сундуков! Говорят: «Раз такое дело, пусть и наши деды в кино покрасуются».

Владимир прошел вглубь рынка. Декораторы постарались на славу: прилавки ломились от плетеных корзин, набитых яблоками, тяжелых мешков с зерном и россыпей глиняной посуды. Но главным украшением были люди. Местная массовка — деревенские мужики и бабы — обжили это пространство так естественно, будто всю жизнь только и делали, что торговали под стенами крепости.

— Почем каравай, красавица? — весело басил Ковалёв, пристраивая камеру на тяжелый штатив прямо между возами с сеном.

— Для тебя, соколик, даром, если кино снимешь складное! — откликнулась молодая деваха в расшитом сарафане, протягивая оператору кусок пахучего ржаного хлеба.

Леманский остановился в самом центре площади. Он не давал команд, не кричал в рупор. Он просто смотрел, как жизнь сама монтирует кадр. Вот старик в холщовой рубахе сосредоточенно раскладывает на лотке резные деревянные ложки. Вот стайка босоногих ребятишек — настоящих деревенских сорванцов — пытается стащить морковку с телеги, а возница, добродушно ворча, делает вид, что не замечает воришек.

— Какая сочность, — прошептал Владимир. — Аля, посмотри на эти платки. Это же не костюмы, это сама душа земли.

— Я им только чуть-чуть края запылила, чтобы в глаза не бросалось, — шепнула в ответ Алина, поправляя пояс на проходящем мимо «купце». — И посмотри на Арсеньева, он там, у оружейников.

Михаил Арсеньев, уже в княжеском кафтане, но без шапки, стоял у наковальни. Местный кузнец, приглашенный для достоверности, что-то горячо объяснял актеру, показывая, как правильно держать тяжелый молот. И Арсеньев слушал его с таким неподдельным интересом, какого не встретишь ни на одной репетиции.

— Дядь Миш, — крикнул один из мальчишек-актеров, — а правда, что у вас меч настоящий?

— Настоящий, малец, — Арсеньев присел перед мальчишкой, и солнце бликануло на его кольчуге. — Только он тяжелый. Его не для красоты носят, а чтоб дом беречь. Понял?

Мальчишка серьезно кивнул и потрогал кованую пряжку на поясе «князя».

— Владимир Игоревич! — Ковалёв помахал рукой. — Я готов. Посмотри, какой свет на прилавке с медом. Если сейчас пустим дым и девчат в хоровод — будет сказка!

— Не надо хоровода, Ильич, — Владимир подошел к камере. — Давай просто снимем, как они живут. Пусть торгуются, пусть смеются, пусть собаки лают. Снимай детали: руки, которые хлеб ломают, глаза стариков, пыль в лучах… Нам нужен не парад, а утро, которое не хочется терять.

Степан, шофер, который в этой экспедиции стал и завхозом, и душой компании, втащил на площадь огромную корзину с настоящими лесными орехами.

— Вот, из района подвезли! — объявил он. — Для переднего плана. Тетя Паша сказала — если кто в кадре орех разгрызет, у того зубы как у волка будут!

На площади поднялся веселый гул. Владимир почувствовал, как по коже пробежали мурашки — не от холода, а от того редкого чувства, когда всё получается правильно. Это был «ламповый» мир, где каждый гвоздь и каждый пирожок на прилавке были наполнены любовью сотен людей.

— Приготовились! — негромко скомандовал Леманский. — Ничего не изображаем. Просто живем. Било, давай!

Где-то на краю площади Гольцман мягко ударил в свое било. Звук был не тревожным, а гулким и мирным, как удар сердца.

— Мотор! — выдохнул Владимир.

И рынок задышал. Закричали зазывалы, зазвенела посуда, Арсеньев-князь медленно прошел сквозь толпу, кивая людям, и те кланялись ему не по сценарию, а с какой-то исконной, природной статью. Старуха в углу запела тихую, тягучую песню, и звук её голоса смешался с ржанием коней и детским смехом.

Ковалёв вел камеру плавно, словно плыл по течению этой живой реки. В объектив попадали то золотистые соты с медом, то расшитый рукав Алиного сарафана, то суровое, но доброе лицо кузнеца. Это была живопись в движении.

Когда Владимир наконец крикнул «Стоп!», площадь не замерла. Жизнь продолжалась.

— Ну что, сняли? — спросил кузнец, вытирая пот со лба. — Пойдем, княже, там у меня за избой квас холодный. Тетя Паша передала, чтоб мы не пересохли.

Арсеньев, обнимая кузнеца за плечи, пошел к тенистым деревьям.

— Это было сочно, — Аля подошла к Владимиру, протягивая ему половинку яблока. — По-настоящему. Знаешь, мне на мгновение показалось, что никакой камеры нет. Что мы просто… дома.

Владимир откусил яблоко — сочное, брызжущее сладким соком.

— Мы и есть дома, Аля. В самой середине нашей правды.

Он обернулся к Ковалёву. Тот сидел на ящике, довольно потирая руки.

— Такого кадра у нас еще не было, Володя. Это не кино. Это память.

Над рынком плыл теплый майский день. Впереди была сложная работа, но это утро, пахнущее медом и сосной, навсегда осталось в сердце каждого, кто стоял на этой площади. Это был мир, который стоило собирать.

Вечер опустился на лагерь неслышно, укрыв дубовые стены Рязани густым синим бархатом. Воздух стал прохладным и удивительно прозрачным — таким, что звезды над верхушками сосен казались крупными и яркими, словно их только что протерли суконкой.

В центре лагеря, на большой поляне, развели главный костер. Огромное, веселое пламя плясало в обложенном камнями круге, выбрасывая в небо снопы золотых искр. Эти искры летели вверх, путаясь в ветвях деревьев, и казалось, что сам лес дышит огнем.

Вокруг костра собрались все. Здесь не было чинов и званий: на бревнах, подстелив ватники, сидели рядом именитые актеры, осветители, местные мужики и столичные операторы. Тетя Паша, совершив свой вечерний подвиг, выкатила из углей целую гору печеной картошки. Запах обугленной кожуры и горячей мякоти мгновенно заполнил поляну, смешиваясь с ароматом заваренного в котелке чая на смородиновом листе.

— Налетай, православные! — засмеялась тетя Паша, вытирая руки о передник. — Картошка — мед! Кто не успел, тот завтра массовку впроголодь водит.

Владимир сидел на поваленном стволе сосны, прижимая к себе Алю. На плечах у них было одно на двоих старое одеяло. Володя чистил обжигающую картофелину, перебрасывая её из ладони в ладонь, а Аля посыпала её крупной серой солью из спичечного коробка.

— Вкусно-то как, — выдохнула она, откусывая кусочек. — Володь, честное слово, в самом дорогом ресторане Москвы так не накормят.

— Потому что здесь воздух честный, — отозвался Ковалёв, сидевший напротив. Он блаженно жмурился, подставив лицо теплу огня. — Знаешь, Владимир Игоревич, я сегодня на