Режиссер из 45г II - Сим Симович

Леманский подошел к Рогову и искренне, по-мужски положил руку ему на плечо.

— Спасибо, Игорь Савельевич. Это было… очень точно. Фронтовой опыт — он посильнее любой теории будет.

Рогов как-то смущенно хмыкнул, снова закуривая.

— Да ладно вам, Владимир Игоревич. Просто… жалко их. Стоят, бедолаги, как на параде, а ведь им сейчас «помирать» по вашему сценарию. Пусть хоть посидят напоследок.

Аля, стоявшая чуть поодаль, улыбнулась. Она подошла и поправила Рогову воротник пальто, с которого свисала щепка.

— А вы, оказывается, совсем не страшный, Игорь Савельевич, — тихо сказала она. — Мы-то думали, вы нас ругать приехали.

— Так я и ругаю, — буркнул Рогов, но в глазах его плясали добрые искринки. — Ругаю за то, что правду за пафосом прячете. Ладно, работайте. Мешать не буду. Пойду к тете Паше, узнаю, нет ли у неё лишнего сухаря — аппетит у вас тут зверский просыпается.

Он зашагал вниз, поскрипывая сапогами, а Леманский обернулся к площадке.

— Ну что, Михаил? — крикнул он Арсеньеву. — Слышал консультанта? Садись к мужикам. Просто посиди с ними. Помолчи.

Арсеньев кивнул, присел на край соснового бревна и положил тяжелую руку на плечо молодого парня-лучника. Парень вздрогнул, посмотрел на «князя» и вдруг улыбнулся — открыто и просто.

— Приготовились! — скомандовал Владимир, чувствуя, как сердце бьется в унисон с ритмом этой живой стены. — Било — тихо, на самом краю слуха. Мотор!

И над Рязанью поплыл шепот. Не крики, не бряцание оружия, а тихий, человеческий шепот и шорох одежды. Это было настолько мощно и по-настоящему, что даже птицы в лесу на мгновение притихли.

Владимир смотрел в монитор своего воображения и знал: этот дубль войдет в историю. Не потому, что он, Леманский, велик, а потому, что сегодня на этой стене они все вместе — и режиссер, и актер, и консультант из Комитета — нашли ту самую ниточку, которая связывает века.

Вечер опустился на подмосковные леса густым синим пологом, принося с собой долгожданную прохладу и запах мокрой хвои. Дневная суета, крики «Мотор!» и грохот массовки остались там, за крепостной стеной, а здесь, у главного костра, воцарился мир.

Огонь лизал смолистые сосновые поленья, выстреливая в темное небо снопами золотых искр. Вокруг костра, на поваленных стволах и старых ватниках, расположилась вся «команда спасения» — так Леманский про себя называл свою группу. Тетя Паша уже разлила по кружкам ароматный чай на лесных травах, и над поляной плыл густой пар.

Игорь Савельевич Рогов сидел в самом центре, на старом пне. Без своего серого пальто, в одной простой фланелевой рубашке с закатанными рукавами, он выглядел совсем своим, домашним. Он медленно чистил печеную картофелину, пачкая пальцы в золе, и смотрел на пламя так, словно видел в нем что-то, скрытое от остальных.

— Вы спрашиваете, Владимир Игоревич, почему я про ту «линейку» на стене заговорил… — Рогов негромко усмехнулся, не поднимая глаз. — Был у нас случай под Тернополем. Сорок четвертый, весна. Нас в небольшом монастыре прижали, каменном таком, крепком. Стены — метра два толщиной, амбразуры узкие. Сидим мы там, человек сорок остатков батальона, и ждем. А немцы в леске напротив окапываются, и тишина такая… страшная тишина.

Илья Маркович Гольцман, сидевший чуть поодаль, медленно поднял свое било — тот самый металлический брус. Он едва коснулся его обмотанным кожей молоточком. Раздался тихий, почти призрачный гул, вибрирующий где-то на самой грани слуха. Рогов замолчал на секунду, прислушиваясь к этому звуку, и кивнул.

— Вот, Илья Маркович. Именно так. Звенит в ушах от пустоты. Сидели мы там, и лейтенант наш, мальчишка совсем, из училища, всё пытался нас по уставу расставить. «Первый взвод — к левому крылу, второй — к правому, дистанция три шага». А мы… мы не могли. Мы инстинктивно в кучи сбивались. У каждой амбразуры — по трое-четверо. Чтобы чувствовать локоть. Чтобы шепотом перекинуться словом. Помню, сидит рядом со мной связист Колька, из-под Рязани, кстати, родом. У него катушка пустая, рация молчит, а он сидит и… пуговицу пришивает. Иголка дрожит, нитка рвется, а он сопит, ругается шепотом, но шьет.

Гольцман снова ударил по билу — на этот раз чуть отчетливее, в ритм слов Рогова. Звук был как удар сердца в пустой комнате.

— Я его тогда спросил: «Коль, ты чего? Сейчас же танки пойдут». А он на меня глянул глазами такими… прозрачными, и говорит: «Игорь, если я сейчас пуговицу не пришью, я за автомат не возьмусь. Развалюсь я, Игорь».

Рогов поднял голову и посмотрел на притихшую группу. Аля, прижавшаяся к плечу Владимира, не мигая смотрела на консультанта. Ковалёв забыл про свою трубку, она погасла у него в руке.

— Вот тогда я и понял, — продолжал Рогов. — Когда человеку по-настоящему страшно, он не в строй встает. Он к жизни цепляется. К пуговице, к сухарю в кармане, к запаху чужого махорочного дыма. Поэтому я сегодня вашему рыжему массовщику и сказал — сядь. Потри руки. Почувствуй, что ты еще теплый. Что ты еще здесь.

Гольцман начал напевать — без слов, низким, густым голосом, подстраиваясь под вибрацию металла. Это была мелодия не войны, а какого-то бесконечного ожидания, грустная и в то же время удивительно светлая.

— Мы тогда выстояли, — Рогов бросил очистки в огонь. — Колька тот пуговицу пришил и первым к пулемету прыгнул, когда они из леса полезли. Но я до сих пор помню не тот бой, а те два часа перед ним. Как мы шептались в темноте монастыря. Как девчонка-санитарка бинты перекатывала, чтобы пальцы занять. Это и есть правда, Владимир Игоревич. Человек всегда остается человеком, даже если на него вся мировая тьма идет.

Владимир чувствовал, как у него по спине бегут мурашки. Он смотрел на Рогова и видел в нем не чиновника из Комитета, а живой мостик между эпохами.

— Игорь Савельевич, — тихо произнес Леманский. — Вы нам сейчас не просто консультацию дали. Вы нам сердце фильма открыли.

— Да бросьте вы, — Рогов махнул рукой, снова становясь обычным, чуть ворчливым гостем. — Просто… жалко мне стало ваших мужиков. Красиво стоят, а души нет. А теперь — есть. Я видел, как они на Арсеньева глянули, когда он к ним подсел. Как на своего. Как на того лейтенанта, который курить давал.

Степан, шофер, до этого молча слушавший у края костра, вдруг негромко заиграл на гармошке. Он подхватил тему Гольцмана, добавив в неё ту самую русскую тягучесть и светлую грусть.

На поляне воцарилась удивительная атмосфера.