Режиссер из 45г II - Сим Симович

Арсеньев, увидев это, рванулся к парню. Он схватил его за шиворот, встряхнул так, что у того голова мотнулась, и что-то проорал ему прямо в лицо, тыча мечом в сторону врага. Этого не было в сценарии. Это князь приводил в чувство своего воина.

— Гениально, Миша! — шептал Леманский, чувствуя, как адреналин стучит в висках. — Держи этот накал!

Штурм длился бесконечные десять минут. Это был хаос из огня, криков, треска ломающегося дерева и звона бутафорского оружия, которое в этой свалке казалось настоящим. Ворота крепости сотрясались от ударов «тарана» — огромного бревна, которое раскачивали внизу два десятка потных статистов.

В какой-то момент показалось, что стена не выдержит — не киношная, а настоящая. Бревна стонали под тяжестью сотен тел.

— Стоп! Снято! Всем стоять! — голос Леманского, усиленный мегафоном, перекрыл шум битвы.

И в ту же секунду всё прекратилось. «Монголы», только что лезшие на стены с перекошенными лицами, повисли на лестницах, тяжело дыша. «Убитые» на стене начали приподниматься, отряхивая колени. Рыжий парень сполз по стене, вытирая пот рукавом, и трясущимися руками потянулся за кисетом.

Арсеньев стоял, опираясь на меч, и не мог отдышаться. Его грудь ходила ходуном под кольчугой. Он смотрел на Леманского невидящими глазами человека, который только что вернулся из ада.

На площадке воцарилась тишина, нарушаемая только треском догорающих дымовых шашек. А потом снизу, со стороны лагеря, раздался зычный голос тети Паши:

— Эй, вояки! Война окончена, айда кашу есть! С тушенкой!

И это было возвращение в тот самый теплый, живой сорок шестой год. Напряжение спало мгновенно. Вчерашние враги — «рязанцы» и «монголы» — начали помогать друг другу спускаться со стен, хлопали по плечам, смеялись нервным, облегченным смехом.

Ковалев оторвался от камеры. Его лицо было черным от копоти, но глаза сияли.

— Володя, — хрипло сказал он. — Если пленка не засветилась… это будет что-то страшное. Я видел, как у Арсеньева жила на шее билась. Это не сыграть.

Владимир спустился с вышки. Ноги дрожали. К нему подошла Аля, держа в руках фляжку с водой. Она молча протянула её мужу, а потом начала платком вытирать сажу с его лба.

— Ты сам как будто там был, — тихо сказала она.

— Я там и был, Аля. Мы все там были.

К ним подошел Рогов. Консультант из Комитета выглядел потрясенным. Его шляпа была сдвинута на затылок, а на безупречном пальто красовалось пятно сажи.

— Ну, Владимир Игоревич, — он покачал головой. — Я думал, вы кино снимаете. А вы тут… черт знает что устроили. Я когда того рыжего увидел… как он тетиву тянул… — Рогов махнул рукой, не находя слов, и полез в карман за папиросами.

Лагерь наполнялся запахом гречневой каши и дымком самокруток. Великая битва тринадцатого века закончилась, уступив место мирному утру века двадцатого, где люди, только что «умиравшие» за свою землю, стояли в очереди за добавкой, живые, усталые и счастливые тем, что они вместе сделали это большое и трудное дело.

Когда последний грузовик с массовкой скрылся за поворотом, оставив после себя лишь медленно оседающую пыль и запах солярки, над «Рязанью» воцарилась оглушительная тишина. Солнце, утомленное дневным грохотом, лениво сползало за край соснового бора, окрашивая небо в цвета спелой малины и густого меда.

Владимир нашел Алю у кромки леса. Она сидела на поваленном дереве, разувшись и подставив босые ноги вечерней прохладе. Рядом валялась сумка с эскизами, а на коленях лежал его старый пиджак.

— Ушли? — тихо спросила она, не оборачиваясь, когда услышала хруст веток под его сапогами.

— Ушли, — Володя подошел сзади, положил руки ей на плечи и легонько сжал их. — Тишина такая, что в ушах звенит. Даже не верится, что час назад здесь всё горело и кричало.

Он опустился рядом с ней прямо в высокую, еще не примятую траву. Аля тут же перекочевала с бревна к нему в объятия, уютно устроившись на его груди. От неё пахло лавандовым мылом, пылью и чем-то очень родным, домашним.

— Пойдем прогуляемся? — прошептал он ей в самое ухо. — Пока Рогов не нашел нас, чтобы обсудить «идеологический подтекст» завтрашнего завтрака.

Аля хихикнула, быстро обуваясь.

— Пойдем. Только туда, где нет ни одного бревна и ни одной кольчуги. Хочу видеть просто лес. И тебя.

Они пошли по едва заметной тропинке, уводящей прочь от лагеря, к пойме небольшой безымянной речушки. Здесь воздух был совсем другим — влажным, густым и прохладным.

— Догоняй! — вдруг крикнула Аля, сорвалась с места и припустила по лугу, высоко подбрасывая колени и размахивая руками.

Володя на мгновение опешил — он уже и забыл, что его строгий художник по костюмам умеет так носиться.

— Эй, это нечестно! У меня сапоги тяжелые!

Он бросился вдогонку, смеясь во всё горло. Они бежали по высокой траве, распугивая заснувших кузнечиков, и это было похоже на какое-то безумное возвращение в детство. Владимир настиг её у самой воды. Он обхватил её за талию, и они оба, не удержав равновесия, рухнули в мягкий, пахучий стог сена, оставленный здесь местными косарями.

— Попалась, — выдохнул он, нависая над ней. Его лицо было совсем близко, глаза сияли, а грудь тяжело ходила после бега.

Аля, задыхаясь от смеха и нехватки воздуха, потянулась и легонько щелкнула его по носу.

— Режиссер Леманский, вы ведете себя крайне неподобающим образом. Что скажет Комитет?

— Комитет скажет, что я нашел свою главную награду, — Володя перехватил её руки, прижимая их к серебристой траве по обе стороны от головы.

Его взгляд мгновенно изменился. Веселое дурачество сменилось тем самым глубоким, горячим чувством, которое они оба берегли в суматохе съемочных будней. Аля затихла, глядя на него снизу вверх. В её глазах отражалось вечернее небо и золотые искры заходящего солнца.

— Ты такой красивый, когда не хмуришься над раскадровками, — прошептала она, обвивая руками его шею.

Он не ответил. Владимир склонился и накрыл её губы своими — сначала мягко, пробуя на вкус вечернюю прохладу, а затем всё более требовательно и страстно. В этом поцелуе было всё: и горечь прожитого дня, и сладость их общей победы, и то неистовое желание, которое копилось в них с самого утра.

Аля ответила с той же жадной нежностью. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая его еще ближе, словно она хотела слиться с ним в одно целое прямо здесь, под аккомпанемент речных сверчков. Мир вокруг перестал существовать — не было больше ни 1946-го, ни 2025-го, ни декораций, ни чужих ожиданий. Остались только двое молодых людей