Режиссер из 45г II - Сим Симович

доске перед финальной партией. Аля, стоявшая внизу у мониторов, подняла голову и посмотрела на мужа. В быстро сгущающейся темноте его силуэт на вышке казался огромным. Она видела его жесткий профиль и понимала: сейчас он не принадлежит ей. Сейчас он принадлежит огню.

— Гольцман! — скомандовал Леманский. — Дай мне звук беды.

Где-то в темноте Илья Маркович ударил в свое било. Но теперь это был не мягкий гул, а резкий, лязгающий звук, похожий на удар меча о щит. Раз, другой, третий. Ритм нарастал, ввинчивался в мозг.

— Камеры! Мотор! — Владимир выждал секунду, позволяя напряжению достичь пика. — Поджигай!

По периметру крепости одновременно взвились десятки факелов. Пиротехники, словно черные тени, метнулись к стенам. Секунда — и по бревнам, пропитанным горючей смесью, побежали огненные змеи.

Сначала это было красиво — тонкие ручейки пламени, очерчивающие контуры зданий. Но затем огонь, почувствовав свободу, взревел. С оглушительным гулом, похожим на вздох гигантского чудовища, пламя охватило угловые башни. Сухое дерево, три месяца сохнувшее на солнце, вспыхнуло, как порох.

Ночь мгновенно превратилась в багровый день. Жар ударил в лицо даже там, на вышке. Владимир почувствовал, как кожу стянуло, а глаза заслезились от едкого дыма, но он не отвернулся. Он смотрел в видоискатель, и то, что он видел, было ужасно и прекрасно.

— Ковалёв, крупно на ворота! Сейчас рухнут! — орал он, перекрывая рев пламени.

Внизу творился ад. Массовка, поначалу игравшая панику, теперь паниковала по-настоящему. Жар был нестерпимым. Люди метались между горящими избами, кашляли, закрывали лица руками. Это была та самая правда, которую нельзя срежиссировать, её можно только спровоцировать.

— Второй камере — наезд на толпу! Ловите лица! Глаза ловите!

Владимир видел Арсеньева. «Князь» стоял посреди горящей площади. Его кафтан дымился, лицо было черно от копоти. Он не бежал. Он стоял и смотрел, как рушится его город. В его глазах отражалось бушующее пламя, и в этом взгляде была такая бездна отчаяния, что Леманский понял — этот кадр войдет в историю кино. Актер не играл; он проживал гибель своего мира.

— Гениально, Миша! Стой! Не двигайся! — шептал Владимир, зная, что тот его не слышит.

Огонь пожирал всё. Собор с чешуйчатым куполом превратился в гигантский факел. Кресты на куполах чернели и гнулись от жара. Искры летели в небо миллионами огненных пчел, смешиваясь со звездами. Это было зрелище библейского масштаба.

Владимир чувствовал себя дирижером этого огненного оркестра. Он был везде одновременно.

— Третья камера, уведи фокус на горящую телегу! Дай мне деталь!

— Пиротехники, добавьте жару у кузницы! Мало огня!

— Массовка, не сбиваться в кучу! Рассыпаться! Вы ищете своих детей, а не стоите в очереди за хлебом!

Он управлял стихией. Он чувствовал, как энергия этой ночи, энергия его любви к Але, энергия всех людей, строивших этот город, проходит через него и воплощается в эти кадры. Он не чувствовал страха, только холодный профессиональный азарт и пьянящее чувство власти над моментом. Он останавливал время и заставлял его гореть.

В какой-то момент ветер переменился, и огромное облако дыма и искр накрыло вышку. Ковалёв закашлялся, прикрывая камеру собой.

— Володя, опасно! Сгорим к чертям! — прохрипел оператор.

— Снимай, Ильич! — рявкнул Леманский, не отрываясь от визира. — Пока мы горим — мы живем! Держи кадр!

Внизу раздался страшный треск. Главная надвратная башня — гордость их плотников — начала крениться.

— Внимание! Башня идет! — закричал Владимир в мегафон. — Всем отступить от ворот! Камеры — на башню! Это финал!

Огромная конструкция из дуба и железа, объятая пламенем, медленно, словно в замедленной съемке, начала заваливаться внутрь города. Это было величественное и страшное зрелище. Башня рухнула, подняв в небо фонтан искр и горящих обломков. Земля дрогнула. Грохот перекрыл даже рев огня.

— Стоп! Снято! — Голос Леманского сорвался на хрип.

Но огонь не знал команды «стоп». Город продолжал гореть, хотя камеры уже были выключены. Владимир стоял на вышке, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от пота и слез, вызванных дымом. Руки дрожали, но это была дрожь триумфа.

Он медленно спустился вниз. Ноги ступали по горячей земле, покрытой слоем пепла. Вокруг суетились пожарные расчеты, пытаясь локализовать пламя, чтобы оно не перекинулось на лес. Массовка, чумазая, усталая, потрясенная пережитым, брела к лагерю.

К Владимиру подошел Рогов. Консультант из Комитета был бледен, его шляпа где-то потерялась, а дорогое пальто было прожжено в нескольких местах искрами. Он смотрел на догорающий город широко раскрытыми глазами.

— Леманский… — прошептал он, и в его голосе не было начальственных ноток, только суеверный ужас и восхищение. — Вы… вы дьявол, Владимир Игоревич. Разве можно так… по-настоящему?

— Иначе нельзя, Игорь Савельевич, — хрипло ответил Владимир, вытирая сажу со лба рукавом. — Правду нельзя сыграть вполсилы. Её можно только сжечь дотла, чтобы из пепла родилось что-то новое.

Он пошел сквозь дым и гарь, ища глазами Алю. Она стояла у кромки пожарища, держа в руках его куртку. В отблесках умирающего пламени её фигура казалась тонкой и хрупкой.

Владимир подошел к ней. Он был грязен, от него пахло гарью и потом, но он чувствовал себя очищенным. Он сделал это. Он зафиксировал смерть мира, чтобы показать необходимость его воскрешения.

— Ты был страшен, Володя, — тихо сказала Аля, протягивая ему фляжку с водой. — Ты там, наверху… Ты был как бог огня. Я боялась, что ты сам сгоришь в этом пламени.

— Я не сгорел, Аля, — он жадно пил теплую воду, чувствуя, как возвращаются силы. — Я просто переплавил всё, что у нас было, в свет. В тот самый свет, который останется на пленке.

Он обнял её одной рукой, прижимая к своему пропахшему дымом свитеру. Они стояли и смотрели, как догорает их Рязань. Огромные скелеты зданий чернели на фоне багрового неба, рушились перекрытия, взлетали последние снопы искр. Это был конец грандиозной работы и начало чего-то большего.

Владимир чувствовал, как внутри него утихает буря. Божественное всемогущество уходило, уступая место простой человеческой усталости и огромному, всепоглощающему удовлетворению. Он знал, что эти кадры — горящий собор, лицо Арсеньева, падающая башня — станут тем самым щитом, о котором он мечтал.

— Идем спать, режиссер, — сказала Аля, беря его за руку. — Завтра нам предстоит собирать камни.

— Идем, — согласился он.

Они уходили от пожарища в темноту леса, а за их спинами догорал тринадцатый век, освобождая место для будущего, которое они теперь строили сами, кадр за кадром, пожар за пожаром, любовь за любовью. Владимир Леманский знал: этой ночью он не просто сжег декорации. Он сжег все мосты к отступлению. Теперь только вперед, к финалу, который должен стать таким же