Режиссер из 45г II - Сим Симович

Это был тот самый «теплый» СССР сорок шестого года, где люди, опаленные огнем, тянулись к любому лучу искренности. Тетя Паша подошла и молча положила Рогову на колени еще две горячие картофелины, завернутые в чистую тряпицу. Она ничего не сказала, просто коснулась его плеча — тяжело, по-матерински.

— Спасибо, Паша, — улыбнулся Рогов. — Хорошая у вас картошка. Дюже вкусная.

Аля шмыгнула носом и покрепче обняла Владимира.

— Володь, — шепнула она, — теперь я знаю, какие доспехи нужны князю. Не сверкающие. А такие… со следами забот. С потертостями на локтях. Чтобы было видно — он их не для парада надел.

Леманский кивнул, не сводя глаз с огня. В его голове уже монтировалась сцена на стене. Теперь в ней была тишина Рогова, шепот Рязани и звенящий покой Гольцмана.

— Знаете, что самое удивительное? — Рогов посмотрел на Владимира. — Я ведь в Комитет пошел, чтобы… ну, чтобы такие вещи не забывались. А мне там всё про идеологию, про величие. А величие — оно вот здесь. В этой кружке чая. В том, что мы сидим в сорок шестом году в лесу и про тринадцатый век думаем. Значит, живы. Значит, не зря всё.

Они сидели так долго. Гармошка Степана пела о чем-то далеком, било Гольцмана гудело о чем-то вечном, а искры костра улетали в небо, становясь новыми звездами. В эту ночь никто не хотел расходиться. Каждый чувствовал, что здесь и сейчас происходит нечто поважнее съемок фильма. Собиралась не только Русь на экране — собирались души людей, израненные, но сохранившие тепло.

Владимир смотрел на лица своих друзей, на Рогова, на спящую Рязань за лесом, и понимал: его фильм будет именно об этом. О пуговице, которую шьют перед смертью. О шепоте в темноте. О том, что любовь и простое человеческое тепло — это и есть тот единственный клей, который способен собрать любую, даже самую раздробленную землю.

— Ну что, группа, — негромко сказал Леманский, когда костер начал подергиваться серым пеплом. — Завтра в шесть подъем. Будем снимать тишину. Игорь Савельевич, вы уж присмотрите, чтобы мы в линейку не выстроились.

— Присмотрю, Владимир Игоревич, — Рогов поднялся, потягиваясь. — Куда ж я теперь от вас денусь. Вы мне за эти оладьи и картошку еще три серии задолжали.

Смех пронесся над поляной, легкий и чистый. Люди начали расходиться по палаткам, неся в себе это новое, драгоценное чувство родства. Владимир и Аля уходили последними.

— Володя, — Аля остановилась у входа в палатку, глядя на огромную луну над Рязанью. — А ведь Броневский был прав. Дождь — это хороший ритм. Но тишина Рогова — еще лучше.

— Да, Аля. Самые громкие вещи всегда говорятся шепотом.

Они зашли внутрь, и над лагерем окончательно воцарился покой. Майская ночь была тихой-тихой, и только где-то на самом краю слуха всё еще вибрировал гул старого била, связывая прошлое, настоящее и то самое будущее, которое они строили прямо сейчас.

Глава 19

Утро штурма началось не с грохота, а с той самой звенящей, ватной тишины, о которой говорил Рогов. Туман над «Рязанью» стоял такой плотный, что казалось, можно резать его ножом. Крепостная стена, мокрая от росы, пахла сырым дубом и тревогой.

На стене сидели люди. Не массовка в костюмах — люди. Они не стояли в героических позах, вглядываясь в даль. Они ждали. Тот самый рыжий мужик из местных, которого приметил Ковалев, сидел на корточках, привалившись спиной к зубцу, и сосредоточенно обматывал портянку вокруг сапога — развязалась, зараза. Другой, постарше, просто дышал на замерзшие руки, растирая их до красноты.

Арсеньев-князь был среди них. Не в центре, не на возвышении. Он сидел на бревне, положив тяжелый меч на колени, и смотрел на свои ладони, испачканные землей и смолой. Он был частью этой стены, таким же усталым и готовым к работе, как и остальные.

Владимир Леманский стоял у режиссерского пульта — наспех сколоченной вышки. Рядом Ковалев протирал объектив камеры куском замши, нервно покусывая губу.

— Володя, свет уходит, — шепнул оператор. — Туман сейчас рванет вверх, и солнце ударит в лоб.

— Ждем, Ильич. Пусть туман немного поредеет. Мне нужно, чтобы они увидели не врага, а саму смерть, идущую из этой белой мути.

Внизу, за стенами, в тумане скрывалась трехтысячная «орда» — солдаты ближайшей воинской части и студенты, которых привезли на грузовиках еще затемно. Они ждали сигнала.

— Пиротехники, готовность! — тихо скомандовал Леманский в рупор. — Дымовые шашки — по кромке леса. Гольцман, давай ритм.

Где-то внизу Илья Маркович ударил в свое било. Звук был негромким, но он прошел сквозь дерево стен, сквозь подошвы сапог, прямо в сердце. Это был звук последнего удара пульса перед остановкой.

Рыжий на стене вздрогнул, замер с недомотанной портянкой. Арсеньев медленно поднял голову.

— Мотор! — выдохнул Владимир.

И началось.

Сначала из тумана вынырнул звук. Низкий, утробный гул тысячи глоток и топот, от которого, казалось, дрожала земля. А потом туман взорвался черными клубами дыма — пиротехники подожгли дымовые шашки, смешанные с едкой химией, имитирующей гарь пожарищ.

— Орда пошла! — закричал кто-то на стене не по сценарию, а от страха.

Из черно-белого марева на крепость хлынула лавина. Это было страшно и красочно одновременно. Сотни фигур в лохматых шкурах и остроконечных шлемах неслись к стенам, волоча тяжелые осадные лестницы.

— Камера, панораму! Ковалев, держи их! — орал Леманский, перекрывая шум.

Первые лестницы с глухим стуком ударились о бревна. Крючья впились в дерево, полетела щепа. И тут стена ожила. Это была не театральная битва. Это была тяжелая, грязная, неуклюжая работа по выживанию.

Мужики на стене, забыв, что они в кино, навалились на лестницы рогатинами. Они кряхтели, матерились, скользили сапогами по мокрым бревнам. Снизу летели тупые стрелы, стучали по щитам, как град по крыше.

Арсеньев оказался в самой гуще. Он не фехтовал красиво. Он рубил. Тяжело, с оттягом, двумя руками. Его лицо мгновенно покрылось смесью пота и сажи от дымовых шашек. Владимир видел в видоискатель, как актер, задыхаясь, отпихивает ногой лестницу, по которой уже карабкались каскадеры-«монголы».

— Огня! Дайте огня! — кричал Леманский.

Пиротехники запалили специальные жаровни на стенах и внизу. В небо рванулись языки настоящего пламени, подсвечивая дым багровым и оранжевым. Жар ударил в лица актеров. Стало нечем дышать. Запахло паленой шерстью, горячим металлом и потом сотен людей.

— Ковалев, крупно! Вон того, рыжего!

Камера выхватила лицо парня с портянкой. Он стоял, прижавшись к зубцу, и судорожно пытался натянуть тетиву лука дрожащими пальцами. В его глазах был животный ужас. Рядом с ним упал