Режиссер из 45г II - Сим Симович

Арсеньев, сидевший чуть поодаль, об об колено выбивал трубку.

— Свет — это Ильич постарался, — негромко сказал он. — А я вот что скажу: я сегодня, когда с кузнецом у горна стоял, я ведь впервые за всю карьеру не роль играл. Я просто стоял. Мне этот кузнец, Савельич, про сына своего рассказывал, что под Кенигсбергом лег… И я понял, почему мой князь такой угрюмый. У него ведь тоже вся дружина — чьи-то сыновья.

На поляне стало тихо. Только потрескивали дрова да где-то в лесу ухнула сова. В этой тишине не было тяжести — только общее понимание чего-то очень важного.

Дед Трофим, прихлебывая чай из жестяной кружки, вдруг шевельнулся.

— А ведь оно так и есть, милок, — проскрипел он, глядя в огонь. — Земля-то наша, она всё помнит. И тех, что с монголом рубились, и тех, что пять лет назад в эти леса уходили. Она, матушка, добрая, да только долгую память имеет. Вы вот город построили — а он как стоял тут всегда. Я мимо иду — и чую: деды мои тут ходили. И топоры у них так же звенели.

Он замолчал, и Степан, шофер, тихонько тронул клавиши своей гармошки. Раздался нежный, тягучий звук. Степан не играл маршей или плясовых — он вел какую-то простую, бесконечную мелодию, под которую так хорошо было смотреть на угли.

— Хорошо поет, — шепнула Аля, засыпая на плече у Владимира. — Как будто колыбельную всей Руси поет.

Леманский смотрел на лица людей в колеблющемся свете костра. Вон Гольцман — закрыл глаза, подбирая в уме ноты к этой гармошке. Вон молодые осветители — слушают деда Трофима, разинув рты. Это и был тот самый живой, теплый мир, который Владимир нашел здесь, в 1946-м. Мир, где люди еще умели греться у одного огня и слышать друг друга без лишних слов.

— Знаешь, Ильич, — тихо произнес Владимир, обращаясь к Ковалёву. — Я сегодня понял. Мы ведь не просто кино снимаем. Мы как будто швы на этой земле зашиваем. Чтобы не болело больше.

Ковалёв кивнул, не открывая глаз.

— Зашивай, Володя. У тебя нитка крепкая.

Огонь начал понемногу опадать, превращаясь в ровное, малиновое свечение. Люди стали расходиться по палаткам — тихо, чтобы не спугнуть это редкое чувство покоя. Степан закрыл гармошку, и над поляной снова воцарилась лесная тишина.

Владимир осторожно, чтобы не разбудить Алю, поднял её на руки. Она была легкой и пахла дымом и весной. Он нес её к их палатке, ступая по мягкому мху, а над ним высились молчаливые башни Рязани. В лунном свете они казались серебряными.

«Спасибо», — подумал он, сам не зная, кому адресует это слово. Земле ли, случаю, или этим людям, которые приняли его как родного.

В палатке он уложил Алю на койку, укрыл одеялом и еще долго стоял у входа, глядя на догорающий костер. Где-то там, в темноте, спала его армия. Его Рязань. Его надежда. И он знал, что завтра, когда Степан снова протрубит в рожок, они все встанут и снова пойдут собирать свою землю — кадр за кадром, вдох за вдохом.

— Спите, родные, — прошептал он в ночную прохладу. — Завтра будет новый день. И он будет солнечным.

Владимир зашел в палатку и задернул полог. Маленький мир в центре большого леса погрузился в сон, полный предчувствия счастья.

Утро третьего дня выдалось туманным и тихим. Над рекой висела густая белая пелена, сквозь которую едва пробивались верхушки сторожевых башен. В лагере только-только затеплилась жизнь: тетя Паша гремела половниками, а Ковалёв, щурясь от спросонья, пытался поймать в объектив тот самый «молочный» свет, пока туман не рассеялся.

Владимир стоял у входа в палатку, накидыв на плечи старую куртку. Он как раз принимал из рук Али кружку обжигающего морса, когда тишину леса прорезал звук, совершенно не вписывающийся в акустику тринадцатого века — натужный вой автомобильного мотора и шлепанье шин по раскисшей колее.

Из-за поворота, распугивая заспанных ворон, выкатилась черная, блестящая «Эмка». Она выглядела здесь как инопланетный корабль, приземлившийся посреди боярского выгона. Машина замерла, окутанная облаком пара, и из неё, аккуратно обходя лужи, выбрался человек в безупречном сером пальто и фетровой шляпе.

— Ого, — Степан, протиравший лобовое стекло «ЗИСа», присвистнул. — Никак из самого Комитета гость. Гляди, Володя, туфли-то какие зеркальные… были.

Человек тем временем с некоторым сомнением оглядел свои теперь уже испачканные грязью ботинки, вздохнул и направился к группе. Это был Игорь Савельевич Рогов — тот самый «глаз государев», о котором предупреждал Борис Петрович.

— Владимир Игоревич? — Рогов улыбнулся, и улыбка его оказалась на удивление открытой, не чиновничьей. — Игорь Савельевич я. Из Комитета прислали… помогать. Ну, и присматривать немножко, сами понимаете.

— Понимаю, — Владимир пожал протянутую руку. Ладонь у Рогова была крепкой. — Чай будете? Или сразу в Рязань пойдем, инспектировать?

— Чай — это дело, — Рогов снял шляпу, открыв высокий лоб. — Путь-то неблизкий, растрясло меня в вашей глуши. А город… город подождет. Он у вас вон какой — стоит, как влитой.

Они уселись за общий стол. Аля тут же поставила перед гостем тарелку с горячими оладьями, которые тетя Паша только что сняла с огня.

— Кушайте, Игорь Савельевич, — ласково сказала Алина. — У нас тут всё просто, по-походному.

Рогов с сомнением посмотрел на оладьи, потом на свои руки, достал белоснежный платок, вытер пальцы и решительно взялся за еду. Пожевав, он довольно крякнул.

— Хороши! Настоящие, домашние. У меня мать такие в Туле пекла. Ну, Владимир Игоревич, рассказывайте. Говорят, вы тут целую область в тринадцатый век переселили?

— Да нет, только один город, — улыбнулся Леманский. — Пытаемся поймать правду, Игорь Савельевич. Чтобы не плакат был, а жизнь. Вы вот посмотрите на костюмы…

Аля тут же подложила на стол кусок того самого вываренного льна. Рогов пощупал ткань, нахмурился.

— Грубовата работа, Алина Сергеевна. В Комитете-то привыкли, чтоб князья в парче сияли, чтоб издалека видать — власть идет. А это… мешковина какая-то. Не по-государственному выглядит.

— Так ведь в том и суть, Игорь Савельевич, — мягко вмешался Владимир. — Власть тогда не в парче была, а в силе духа. Парча — она в Византии осталась. А у нас тут — леса, снега, да топоры. Я хочу, чтобы зритель увидел: эти люди в таких вот рубахах страну из пепла собирали. Это же честнее, правда?

Рогов прищурился, глядя на Владимира поверх кружки с чаем. В его взгляде промелькнуло