Режиссер из 45г II - Сим Симович

и жизнью. Солдаты из массовки, которые только что изображали дружинников, теперь травили анекдоты, плотники обсуждали качество подмосковной сосны по сравнению с вологодской, а осветители спорили с Гольцманом о том, можно ли записать «звук тишины», если в лесу постоянно поют птицы.

— Тишина, Илья Маркович, она же в голове, — рассуждал молодой парень-осветитель Васька. — Вот когда в сорок четвертом под Варшавой затишье было — вот то была тишина. Аж в ушах звенело.

Гольцман замер с ложкой в руке, внимательно глядя на парня.

— В ушах звенело… Спасибо, Василий. Это очень точное замечание. Нам нужно именно это — звенящее молчание перед бурей.

Владимир слушал эти разговоры и чувствовал, как внутри него разливается тепло, не имеющее отношения к горячим щам. В этом 1946 году, среди этих людей, переживших такое, что и в кошмаре не приснится, не было места фальшивому пафосу. Они говорили о войне как о трудной работе, о смерти — как о соседке, а о будущем — как о чем-то, что они строят прямо сейчас, своими руками.

— Володь, — Аля тихо коснулась его руки под столом. — О чем ты думаешь? Опять сценарий перекраиваешь?

— Нет, Аля. Просто смотрю. Знаешь, я ведь в детстве… — он осекся, вспомнив, что его «детство» было в другом веке. — Я всегда думал, что история — это даты в учебнике. А она вон какая. Она щи ест из жестяной миски и хлеб солью посыпает.

— Она просто живая, — шепнула Алина, прислоняясь к его плечу. — И мы с тобой живые. И это самое главное.

После обеда наступил час ленивого отдыха. Группа расположилась на траве под соснами. Кто-то дремал, накрыв лицо кепкой, кто-то дописывал письма домой, а Ковалёв с Леманским разложили на пне раскадровки вечерней смены.

— Смотри, Володя, — Ковалёв водил пальцем по карандашным наброскам. — Когда солнце начнет садиться за ту гряду елей, свет станет длинным, косым. Если мы пустим массовку по валу, их тени будут доходить до самой реки. Это будет выглядеть… ну, монументально.

— Только без театральщины, Ильич, — напомнил Владимир. — Нам не нужны тени героев. Нам нужны тени людей, которые устали, но не ушли.

К ним подошел Броневский. Питерский академик выглядел в лесу на удивление органично — он сменил свой безупречный костюм на старую охотничью куртку и сапоги, а в руках держал какую-то корягу, которую использовал как трость.

— Владимир Игоревич, я тут побродил по вашему «городу», — начал Броневский, присаживаясь на край пня. — Знаете, что меня поразило? Запах. Этот запах свежего сруба… В летописях ведь не пишут про запахи. А здесь я вдруг понял, почему они так яростно защищали свои города. Это же запах дома. Буквально. Плоть от плоти их лесов.

— Вот это я и хочу снять, Виктор Аристархович, — отозвался Леманский. — Не битву за абстрактные «рубежи», а битву за этот самый запах сосны.

В воздухе разлилась та сонная, предвечерняя нега, когда кажется, что время остановилось. Где-то куковала кукушка, Степан тихонько наигрывал на гармошке что-то лирическое, и даже строгий Броневский прикрыл глаза, подставив лицо солнцу.

— Хорошо-то как, — выдохнула Аля, растянувшись на траве рядом с мужем. — Володя, давай никуда не поедем. Останемся здесь, в тринадцатом веке. Построим себе избу…

— И будем платить дань Комитету? — усмехнулся Леманский, перебирая её пальцы. — Нет уж, Аля. Нам надо это до конца довести. Показать всем, какая она была — эта Рязань.

Через час лагерь снова пришел в движение. Пора было готовиться к сложной сцене вечернего дозора. Но этот обед, эта короткая пауза под соснами, оставили в душе каждого ощущение чего-то очень важного. Они больше не были просто наемными работниками на киностудии. Они были общиной. Маленьким народом, который в центре подмосковного леса строил свою собственную историю.

Владимир шел к камерам, чувствуя невероятную легкость. Он знал, что впереди еще сотни трудностей, что приедет консультант из Комитета, что могут начаться дожди. Но пока в его группе люди так едят щи, так шутят и так слушают тишину — он непобедим.

— Группа, приготовились! — его голос прозвучал бодро и звонко. — Арсеньев — на вал! Ковалёв — проверь фильтры. Начинаем собирать землю!

И над лесом снова поплыл гулкий, уверенный звук била, возвещающий о том, что сказка продолжается, и она правдивее любой реальности.

Вечер окончательно вытеснил майское солнце, оставив после себя лишь узкую полоску багрового заката за кронами сосен. Лагерь затихал. Слышны были редкие переклички часовых у ворот декорации, негромкий смех у дальнего костра и стрекот цикад, который в этой тишине казался оглушительным.

В палатке Леманских пахло сухой травой, остывшим чаем и воском. На небольшом складном столике, заваленном раскадровками, горела толстая свеча, установленная в жестяное блюдце. Её пламя дрожало от каждого вздоха, бросая на брезентовые стены огромные, причудливые тени.

Владимир сидел на краю походной койки, опустив голову на руки. Он уже снял тяжелые сапоги и сидел в одних шерстяных носках, чувствуя, как гудят ноги после целого дня, проведенного на ногах. Рядом Аля разбирала коробку с нитками, но её взгляд постоянно возвращался к мужу.

— Володь, ты чего замер? — тихо спросила она, откладывая шитье. — Опять в уме вторую серию монтируешь?

Леманский поднял голову. В тусклом свете свечи его лицо казалось осунувшимся, а в глазах застыла та самая усталость, которую не прогнать крепким сном.

— Знаешь, Аля… — он замолчал, подбирая слова. — Я сегодня смотрел, как Арсеньев на стене стоял. И как мужики из массовки на него смотрели. Они ведь не на актера смотрели. Они на князя смотрели. Настоящего. Который за них в ответе.

Он тяжело вздохнул и потер лицо ладонями.

— Мне сегодня стало страшно. По-настоящему страшно. Борис Петрович дал мне всё: людей, деньги, этот «ЗИС», даже этот дубовый город в лесу. Комитет ждет шедевра. Сталин ждет «оптимизма». А люди…

Аля пересела к нему на койку, тесно прижавшись плечом к его плечу. Она взяла его ладонь — большую, мозолистую от постоянной работы с камерой — и начала медленно перебирать его пальцы.

— И ты боишься, что не справишься? — спросила она так просто, словно речь шла о недосоленном супе.

— Боюсь, что обману их, — признался Владимир. — Я ведь пришел из такого… — он запнулся, — из такого места, где всё было проще. Игрушечнее. А здесь всё на разрыв. Если я хоть в одном кадре совру, если хоть одну слезу выжму фальшиво — они же это почувствуют. Эти люди войну прошли, Аля. Их не обманешь красивой картинкой.

Аля молчала какое-то время, глядя на танцующий огонек свечи.

— А ты вспомни тот вечер на Покровке, — наконец