Белый генерал. Большой концерт - Николай Соболев

* * *

Параллели — линии траншей, закладываемые при осаде все ближе и ближе к крепости.

В ответ на мои скептические замечания на его музыкальные экзерсисы генерал потребовал доступ к телу. Получив, насвистел вслух интересный маршевый мотив, помогая себе ладонью, барабанящей по банкету:

— Так тебе больше нравится?

Я не успел вставить и слова, как ко мне обратился заросший бородой инженер-фортификатор.

— Ваше превосходительство! Я немного увлекаюсь музыкой, разрешите ваш мотив на ноты переложить? По-моему, получится отличный марш, я бы назвал его «Скобелевским».

— Нет-нет, название нужно другое. «Прощание славянки». Вас как кличут?

— Не признали в темноте? Это же я, полковник Кюи!

— Бывает же такое! — удивился генерал, отряхнул руки и вернул мне управление.

— Цезарь Антонович, так и есть, не признал! Забирайте мотив, вам доверяю безоговорочно! — махнул я с барского плеча.

Сумерки упали на траншеи, потом пришла ночь — вязкая мокрая непроглядная темень. Только свист ветра, шум дождя да лай собак из крепости. Лучшее время для диверсии, охотники с фугасом растворились в ночи, покинув третью параллель…

Прежде чем вцепится в крепость, носился как угорелый по степи, делая по сто верст в сутки, под палящим зноем, по пескам и солончакам, вникая в каждую мелочь, исписывал по ночам десятки листов с приказами, распоряжениями и инструкциями при свете свечи, вставленной в бутылку. В конце ноября несколькими партиями-эшелонами стронулись — если бы не железнодорожный подвоз, такая масса войск в безводной пустыне выжить не смогла бы.

Мой отряд наползал на Геок-тепинский оазис, тянувшийся узкой полосой вдоль горного хребта, индийским удавом — медленно, но неотвратимо. Месяц ушел на то, чтобы подобраться к стенам крепости — пустыня не терпит суеты и поспешности.

Сразу вылезла главная проблема — отряд, шесть тысяч человек, был слишком мал для окружения такой большой позиции, как Геок-тепе. Но меня это не остановило. Как и постоянные вылазки неприятеля — многие весьма успешные, как случилось с апшеронцами 28-го декабря, потерявшими не только два орудия, но и знамя. Дядя Вася тогда зло прокомментировал «В армии нет слова 'потерял»!

Немалые силы ушли, чтобы предотвратить уныние среди отряда и приучить к регулярным ночным нападениям, подобрать нужную тактику отражения. Окопы Дяди Васи оказались ловушкой при атаках с холодным оружием в темноте — поиск решения стоил нам немалой крови, оружия и боеприпасов: за каждой неприятельской партией следовали мальчишки-аламанщики, собиравшие трофеи. Приказал укладывать караулы на землю за траншеей, а не расставлять в ней, и это принесло успех — у текинцев сразу увеличились потери, а часть из пришлых, не коренных геоктепинцев, даже покинула крепость и отошла в Мерв, впечатленная принесенными жертвами. Мы продолжали рыть сапы, приближаясь все ближе и ближе к стенам, саперы под землей пробивали минную галерею. И вот настал день штурма…

Мои воспоминания прервал сильный взрыв. Из невидимого в ночной темноте рва сверкнули яркие вспышки, на мгновение озарившие стены, тут же скрывшиеся в пылевой завесе.

— Где командиры охотников? — волновался я, нервно кусая губы.

— Орлов здесь, — раздался громкий уверенный голос вернувшегося графа.

— Остолопов здесь!

— Что с Майером⁈

Гардемарина привели солдаты. Он шатался. Сильная контузия, не успел вовремя убраться.

Я пожал ему руку, глаза юноши ярко сверкнули в отблесках прикрытого фонаря.

— Лучшая награда для меня, ваше превосходительство!

* * *

Последствия диверсии выяснились утром — появилась брешь, часть стены обвалилась в ров, взрыв смахнул часть текинцев. Другую брешь, с противоположной стороны, пытались пробить артиллеристы — орудийный гул не умолкал ни на минуту. Но что же с подземной галереей, чего тянут? Ординарцы бегали к минерам, передавая мои приказы поспешать, а тем временем в траншеях собирались колонны для атаки, подносили кривые лестницы, сбитые из подручных материалов. Неподалеку строились люди графа Орлова-Денисова, он снова был впереди — весь по обычаю в новом, нацепивший свежие флигель-адьютантские аксельбанты, словно собрался на бал. Недолго графу красоваться мундиром — все обозримое пространство вокруг крепости взрыто и покрыто грязью.

— Когда же дадут горн? — слышались шепотки из спрятавшихся в траншеях рот.

«Дать горн» — это сигнал к подрыву мины. Мне нетрудно было сообразить, как напряжены все в отряде. и, особенно, саперы, растянувшиеся в цепочку в узкой невысокой дыре подземной галереи. Как они передавали друг другу мешочки с порохом, забивали ими камеры слева и справа у окончания подкопа, потом заколачивали их деревянными щитами и мешками с землей, чтобы направить энергию взрыва в нужную сторону. И спешили, чувствуя мое нетерпение — и нетерпение всего войска, конечно. Оно буквально осязалось вокруг, клубящееся над кепи и фуражками.

Время шло, близился полдень, а минеры все тянули. Вот уже и брешь образовалась после артиллерийского обстрела, над крепостью повис многотысячный хор-плач женских голосов — геоктипинцы понамали, что решительная минута близка…

Я, будто скрученный в тугой узел, пытался всеми силами не выдать свое волнение, держал под контролем руки, чтобы не была видна дрожь пальцев. Как ни старался, меня выдавала мертвенная бледность, залившая лицо — заметил бросаемые на меня украдкой удивленные взгляды и расстроился еще больше.

— Есть сигнал «дать горн»! — примчался возбужденный Кашуба.

Он имел неосторожность подъехать с внешней стороны первой параллели. Когда спешился, повернулся к крепости в момент громкого взрыва в подземной галерее, и пуля, пущенная со стены, ударила его в грудь. Молодой офицер покачнулся, начал оседать.

Я, позабыв обо всем на свете, бросился к нему, подхватил:

— Ваня! Ванечка! Куда?

Прямо под ключицей красовалась черная дыра.

«Только не сердце, только не сердце!»

Кашуба оперся рукой о землю, а затем утвердился на ногах, с застенчивой улыбкой долго расстегивал шинель и теплый вязаный жилет…

— Бог спас! — показал мне образок Ваня.

Я прижал его к себе, отметив, что начальники колонн начали штурм без моей команды — она и не требовалась, взрыв — вот сигнал, так было оговорено диспозицией. Ее, отпечатанную на литографе, я приказал раздать еще вчера вечером.

Под звуки марша главная колонна Куропаткина и отвлекающая Козелкова двинулись к брешам. В голову второй встал 4-й батальон апшеронцев, дабы заслужить царское прощение за потерю знамени. Под бой барабанов стройными рядами подходили резервы.

Штурм!

Как много в этом слове, перефразируя поэта, для сердца воина слилось.

Штурм — это квинтэссенция всех