Генерал Карамба: На пути к власти - Алексей Птица

— Я спросил, кто вас послал! Не называй меня креолом. Я здесь хозяин. Отвечай.

Джо помолчал, оценивая взглядом молодого дона, и зло произнес.

— Ничего я тебе не скажу, скотина черномазая!

— Вот как? Ты думаешь, что выживешь после этого?

— Ты не посмеешь меня убить, щенок! — стал беситься американец, не понимая, что последует дальше.

Я пожал плечами, какая разница, что думает этот мешок с мясом. Война — плохая штука, на войне человек теряет моральные качества, становясь жестоким или даже бездушным, и другого человека воспринимает, как неодушевлённый предмет, например, как куклу говорящую.

Я подошёл ближе, наклонился, заглянул бандиту в глаза.

— Ты убил двоих моих людей. Я видел, как ты стрелял при нападении. Двоих. У них семьи. Дети.

Джо побледнел, но нашёл в себе силы огрызнуться.

— Это война, приятель. На войне стреляют.

— Это не война. Это разбой. Ты пришёл на мою землю, чтобы убивать и грабить. За деньги. Так что, не надо мне про войну объяснять. Ты хочешь помучиться перед смертью или умереть легко и быстро?

— Ты не посмеешь!

Я пожал плечами.

— Эй, — крикнул я двум легкораненым бойцам, — повесьте его на дереве, но пока вверх ногами, он потерял много крови, поэтому остатки должны вернуться к голове, чтобы она начала работать, как надо.

Крики Джо меня не заботили, я не сторонних жёстких методов допроса, но зачем упорствовать, когда проще сказать?

Через полчаса Джо, вернувшийся в своё привычное положение, рассказал мне все подробности нападения на асьенду, чем заслужил себе лёгкую смерть. Я отдал его злым на напавших защитникам асьенды, и дальнейшей судьбой не интересовался. Просто предупредил, чтобы он не мучился. Обещание ведь я дал, и его надо выполнять.

Позже, когда убрали все трупы, ко мне подошёл Себастьян Чак.

— Дон Эрнесто, вы уверены, что хотите воевать с таким человеком, как Эванс? У него деньги, связи, власть. Он может нанять против вас целую армию.

Я посмотрел на свои руки. На них ещё остались следы пороховой гари и чужой крови.

— Это моя земля, Себастьян. Земля моего отца, деда, прадеда. Они строили эту асьенду, поднимали её из ничего, сражались с майя, бандитами, засухой и болезнями. И я не отдам её какому-то жирному пауку из Нью-Йорка только потому, что у него много денег. Я не хочу войны. Но если он придёт снова, я встречу его. И на этот раз подготовлюсь лучше. У меня почти ничего не осталось, ведь что такое восемь акров? Совсем немного на самом деле… Чтобы заработать на обеспеченную старость, мне нужно даже не пятнадцать, а как минимум тридцать тысяч акров, а лучше пятьдесят, чтобы стать крупным производителем агавы. Увы, этим планам, судя по всему, не суждено сбыться.

— Почему, у вас же ещё много земли осталось!

— Много в твоём понимании, а не в моём, этих земель явно недостаточно, чтобы стать крупным экспортёром агавы. Поэтому нужно прикладывать усилия в другом деле, в котором я наиболее удачлив, где имею куда более профессиональные навыки, чем в выращивании сизаля.

— Это в каком же, сеньор Эрнесто?

— Узнаешь, а пока займись делами, их у нас просто невпроворот.

Отвернувшись от Чака, который вызывал во мне чувство лёгкого недоверия, я посмотрел вдаль. Солнце уже поднялось выше, заливая асьенду золотым светом. Где-то запели петухи, закричал ишак, будь он неладен, заржали стреноженные кони, послышались голоса наводящих порядок людей. Жизнь продолжалась. Но я знал — это только затишье перед новой бурей. Ну что же, я к ней почти готов… Неожиданно в поле моего зрения появилась чем-то взволнованная донья Роза и быстрым шагом направилась ко мне.

* * *

Донья Роза опустилась на край кровати так тяжело, словно ноги отказались держать её окончательно. Руки, ещё дрожащие после пережитого, бессильно упали на колени, сжимая край измятой юбки. Рассвет только начинал пробиваться сквозь щели ставен, но в комнате всё ещё пахло этой ночью — пороховой гарью, потом, страхом, и ещё чем-то таким, что въедается в память навсегда.

Она сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, и перед её глазами снова и снова проносились картины минувших часов. Крики, выстрелы, топот ног по галерее, мёртвые глаза, открытые в пустоту… Она молилась всю ночь, не смыкая глаз, перебирая чётки до боли в пальцах, и каждое Ave Maria смешивалось с хрипами умирающих где-то во дворе.

Она больше не останется здесь ни дня. Ни единого проклятого дня. Пусть Эрнесто заплатит ей за труды — она честно вела хозяйство всё это время, не покладая рук, — и она уедет. В Мехико, в Веракрус, куда угодно, лишь бы подальше от этого места, где земля пропиталась кровью, а воздух — смертью.

Она нашла племянника на задней веранде, где он разговаривал с Себастьяном. При её появлении оба замолчали и обернулись. Донья Роза бросила на слугу взгляд, не терпящий возражений, и тот, понимающе кивнув, удалился, бесшумно ступая по каменным плитам.

— Эрнесто, — голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, хотя внутри всё дрожало. — Я должна с тобой серьёзно поговорить.

Молодой дон смотрел на неё спокойно, даже устало. На его лице не было ни тени испуга, ни следов бессонной ночи — только лёгкая синева под глазами выдавала, что он тоже не спал. Одежда перепачкана, на рукаве тёмное пятно — то ли кровь, то ли грязь. Но стоял он прямо, твёрдо, и в глазах его горел тот странный, холодный огонь, которого донья Роза раньше не замечала.

— Слушаю вас, тётушка, — произнес он с лёгким поклоном. Внимательно, почтительно. Как и всегда.

— Я уезжаю, — выпалила она, не в силах больше держать это в себе. — Я чудом выжила в эту ночь, Эрнесто. Чудом! Пуля пробила стену в моей комнате, я слышала, как она пролетела в волосе от моего виска. Я сидела в углу (на самом деле под кроватью), прижимая к груди распятие, и слушала, как люди убивают друг друга. Я больше не хочу это повторять. Никогда.

Она замолчала, переводя дух, и вдруг сорвалась на крик — вырвалось само, неконтролируемо, как прорывает плотину после долгого напряжения.

— Ты понимаешь? Вся асьенда залита кровью! Везде трупы — наши люди, чужие люди, я видела их