По прозвищу Святой. Книга 4 - Алексей Анатольевич Евтушенко

А другие дела, связанные с Cosa Nostra (коса ностра, как говорят на Сицилии) и вовсе отодвинуть до лучших времён. Не было там ничего такого, что не могло бы подождать. Нет, он решил все доделать их сам. Доделал. И что теперь? Теперь его грызёт тревога, и сердце не на месте. Потому что всегда нужно слушать своё сердце. Не голову, а сердце. Голова может легко ошибиться, просчитаться, а сердце — никогда. Так его учила мать, и эту же науку затем подтвердила жизнь.

Так думал Луиджи Бруно, ведя машину по автостраде вдоль Рейна. Базель остался позади, скоро дорога повернёт на юг, и уже через несколько часов он достигнет границы с Италией. Ну а там, с его связями, исчезнуть будет гораздо проще.

Или всё-таки не стоило уезжать?

Нет, всё правильно. Стоило. Сердце чуяло, что помощь, которую он оказал этим русским, приведёт его к большим неприятностям. Немцы их наверняка ищут. Раз так, то велика вероятность, что в конце концов выйдут на него. Идти по следу они умеют. Поэтому лучше исчезнуть и затаиться. А не помочь он не мог. Это дело чести. Когда-то Андреа спас не только его жизнь, но и жизнь его семьи. «Как мне расплатиться за это? — спросил он тогда. — Не люблю оставаться в долгу».

«Лично мне ничего не нужно, — ответил Андреа. — Но когда-нибудь, через год, или два, или больше, на твоём пороге появится человек и скажет: „Здравствуйте. Вам привет от старины Андреа“. Ты должен будешь ответить: „Спасибо. Мы с ним хорошо погуляли в Роттердаме“. После этого сделаешь всё, то он попросит. Всё, что будет в твоих силах, конечно. Устроит тебя такая оплата долга? Если нет, то будем считать, что ты мне совсем ничего не должен».

Конечно, он согласился.

И вот теперь, после всего, что произошло, возвращается в родную Италию.

Может, оно и к лучшему. В конце концов, он очень сильно соскучился по семье, по жене и детям. Не должен мужчина так долго находиться вне дома, неправильно это. Какими бы серьёзными делами он не был занят. Разве что война. Да, эта сволочь способна оторвать от семьи надолго. Оторвать и не спросить, хочешь ты этого или нет. А сейчас как раз война…

Сбавив скорость, он вошёл в поворот с одновременным подъёмом.

Впереди из горного леса, подступавшего к дороге справа и слева, задом выползла какая-то чёрная машина, перегородив путь.

— Идиот! — воскликнул Луиджи, выворачивая руль. — Глаза дома оставил⁈

Ещё одна машина выехала на дорогу слева. Третью, которая вынырнула из-за поворота сразу за ним, он увидел в зеркале заднего вида и понял, что это ловушка.

Ни объехать, ни сдать назад, ни развернуться.

Он прибавил газу и врезался в багажник первой машины, надеясь сдвинуть её с места, и прорваться.

Не получилось.

Его чёрный Mercedes-Benz-W143 заглох, и сзади его тут же подпёрла другая машина, в которой Луиджи узнал Fiat 1100 тридцать седьмого года выпуска.

Какая ирония, успел подумать он, я на немецкой машине, а они на итальянских.

Он сунул руку под сиденье, на ощупь сдвинул крышку тайника и достал пистолет. Передёрнул затвор, взвёл курок и выбрался из машины.

Двое мужчин в плащах и шляпах уже стояли возле «фиата», направив ни него пистолеты.

Ещё двое, тоже с оружием в руках, вылезли из второй машины.

И, наконец, ещё двое — из третьей.

Интересно, что они будут делать, если на дороге появится какая-нибудь другая, самая обычная машина, подумал Луиджи. Дорога, конечно, не особо загружена, но…

— Дорога перекрыта и внизу, и вверху, — произнёс по-немецки подтянутый мужчина среднего роста. Его ещё молодое лицо было обезображено шрамами от страшных ожогов, серые стальные глаза смотрели холодно и без малейшей жалости.

— Не дурите, Луиджи, — сказал он. — Мы знаем, кто вы, и чем занимаетесь. К тому же стреляем гораздо быстрее, чем вы можете надеяться. Уберите пистолет и давайте поговорим.

— Что вам нужно? — спросил Луиджи.

— Нам нужно знать, где найти двух ваших хороших знакомых. Мужчина и женщина. Она беременна, на девятом месяце. Зовут Людмила. Он может представляться Максом Губером. Выше среднего роста, черноволосый, подвижный, как ртуть. Улыбчивый.

— Не знаю таких, — сказал Луиджи.

— Знаете, — сказал немец. — Мы знаем, что знаете и знаем, что вы им помогли покинуть Швейцарию. Скажите, куда именно они поехали, и мы вас не тронем. Слово Георга Йегера.

— А если нет? — спросил Луиджи.

— А если нет, мы всё равно узнаем. Вы же нам и скажете. Только испытаете при этом невыносимые страдания. Поверьте, мы умеем развязывать языки. Любые. Ну? Давайте уже, говорите, и разъедемся в разные стороны. Вы по своим делам, мы по своим.

'Ага, — подумал Луиджи. — Так я тебе и поверил, Горелый. Отпустишь ты меня, как же. Здесь же, в лесу, и закопаешь.

— Они должны быть на Сардинии, — сказал он. — В Кальяри.

— Неправильный ответ, — сказал немец и кивнул остальным. — Взять его!

Раздался выстрел.

Боль обожгла левую ногу Луиджи. Но он не упал, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

Он целился в Горелого, но боль в ноге помешала, пуля прошла мимо и угодила в грудь того, кто стоял рядом. Немец вскрикнул и повалился на дорогу.

Бах! — Луиджи выстрелил второй раз, и снова не попал в Горелого.

Он повёл стволом влево, ловя на мушку двоих, стоявших у второй машины.

Бах! Бах! — грянули в ответ выстрелы.

— Не стрелять! — рявкнул Горелый. — Не стрелять, идиоты, он нужен нам живым!

А вот хрен вам, подумал Луиджи, падая на асфальт. Горячая боль разлилась внутри него, но каким-то странным образом она показалась ему не опасной, а спасительной. Сицилиец Луиджи Бруно ещё успел подумать о семье, которую так и не увидел перед смертью, и об Иисусе Христе, которого, может быть, увидит скоро. А если повезёт, то и Деву Марию.

Затем свет в его глазах померк, и он умер.

Ночи на юге тёмные, и Сицилия по этому признаку ничем не отличается от других южных мест.

Когда солнце заходит, а заходит оно быстро, темнота накрывает двор, дом и окрестные, покрытые лесом холмы. Если на небе есть луна и звёзды, ночь кажется прозрачной, невесомой и нежной. В такую ночь видно почти так же далеко, как днём, предметы и деревья отбрасывают хорошо различимые