Справедливость для всех - Игорь Николаев

Стало чуть зябковато. Елена перевернулась на спину и прикрылась тонкой простыней — настоящим произведением искусства. Мягкая, чистая, не просто высушенная в прачечной на раме с игольными крючками, а выглаженная с помощью пресса, нагретых чугунных пластин и досок из ольхи. Разрубленные монеты на шнурке сбились высоко, едва ли под ухо. Раньян поправил Елене кулон, пригладил ее волосы, пропуская рыжеватые пряди между пальцами.

— Расскажи мне, — неожиданно попросила она.

— О чем?

— О ней.

Что?.. — оторопел мужчина.

— Да, знаю, — поморщилась Елена, махнув рукой. — Наверное, момент совсем неподходящий. Но после будет еще неподходящее. Так почему бы и не сейчас?

— Ну-у-у… — Раньян подвигал челюстью, пытаясь уместить в голове тот факт, что одна женщина, только что разделившая с ним ложе, выспрашивает про другую женщину, которая понесла от него ребенка много лет назад.

— Но зачем тебе⁈ — искренне удивился он.

— Интересно, — Елена пожала плечами, это движение повлекло за собой игру мышц, передавшихся дальше, и от созерцания сей картины Раньян вновь почувствовал жар в сердце. И не только в сердце.

— Хочу узнать, при каких обстоятельствах появился на свет… он.

Даже сейчас они оба избегали называть имя, будто враги могли протянуть коварные уши через целые королевства.

Глядя на мужчину, Елена почувствовала укол стыда и приступ злости. Снова она поторопилась! Энергично, требовательно, напористо и не к месту. да что ж такое то… дурной язык словам и делам покоя не дает.

— Прости. Не рассказывай, — попросила она. — Не знаю, что нашло на меня.

Сама же в голове быстро прокрутила возможные мотивы, которые могли дернуть за язык. Запоздалая ревность? Желание уколоть мужчину, заставив вспоминать о другой. Все не то. Это было искреннее любопытство, которое проявилось в неудачный момент.

— Да нет, — пожал плечами Раньян. — Если хочешь…

Прядь черных волос закрыла ему один глаз, второй отражал свечение углей, так что бретер стал похож на графа Алукарда. Очень отдаленно похож, но все-таки.

— Ты ее любил?

— Нет.

Раньян с ответом не колебался, Елена вопросительно подняла бровь.

— Все равно я не понимаю, какой тебе в том интерес, — вздохнул он. — Но если хочешь… Изволь. Я был…

Елена изогнулась и положила голову ему на грудь, прикрыла их обоих нагретой собственным теплом простыней. Раньян смотрел в потолок, но казалось, что видит он совсем не темные от времени доски. Нет, взгляд мужчины скользил куда-то в прошлое, туда, где много лет назад оказались посеяны действия, которым суждено было взойти последствиями грандиозного масштаба и значения.

— Я был моложе нынешнего. Намного. Хм… — он нахмурился, считая. Неожиданно спросил. — Сколько тебе лет?

Елена хотела привычно сообщить, что женщинам такие вопросы не задают, но вспомнила — здесь это правило не имеет смысла.

— Двадцать. Я думаю…

— Думаешь?

— Сложно посчитать в точности, — дипломатично сказала она. Не рассказывать же Раньяну, что у нее так и не нашлось ни времени, ни терпения, чтобы посчитать, сколько местных лет и месяцев прошло с момента прихода, а затем перевести в земные годы.

Вот зачем эти дурные ойкуменцы пользуются глупым календарем, в котором все не так⁉ В году триста восемьдесят дней, то есть девятнадцать месяцев. В неделе пять дней. Даже в сутках двадцать пять часов!

— Да, мне около двадцати лет, — решительно повторила она.

— Ему сейчас двенадцать, значит… тогда мне было двадцать семь. Хороший возраст.

Он мечтательно сощурился, надолго замолчал. Елена ждала, понимая, что понукать и наседать категорически не стоит. Она и так очень сильно, на грани разумного использовала то, что можно было бы назвать «кредитом доверия». Чудо, на самом деле, что мужчина все же решил ответить и вытащить из закоулков памяти старую тайну.

Раньян поднялся, сел на краю деревянной рамы, обхватив себя руками, будто мерз. В свете угасающего камина было видно, что более резким, худым у бретера стало не только лицо. За минувший год боец потерял килограммов пять, жир будто растаял, обнажив рельеф мышц и пресса. В свете камина, истекающего жаром и багровым отсветом раскаленных углей, тело мужчины казалось скульптурой, высеченной из светло-бежевого мрамора. Каждый мускул ясно выделялся, подчеркнутый светом и тенью, шрамы тянулись по коже линиями белесого цвета. Кольцо Пантократора из простого дерева висело на витом двухцветном шнурке.

Какой же он красивый, подумалось Елене. Сильный, красивый… страшный, как положено Чуме, жестокому бретеру, убийце множества людей. Уязвленный тяжкими испытаниями и страхом за сына, однако, не сломанный. Израненный, утративший потерявший ранг первого из наилучших, но все равно готовый сражаться до последнего вздоха. Тот, кто нашел силу и волю, чтобы начать жизнь заново.

Рука женщины, будто сама собой, приподнялась, желая коснуться широкого плеча, твердого, как доска, от многолетних упражнений с мечом. Затем кончики остриженных ногтей скользнут ниже, царапая мышцы спины, зигзагообразным путем, чтобы переходить с ребра на ребро и в то же время не минуя ложбинку меж позвоночником и широчайшей. Опустятся на поясницу и… ниже, на ту часть сильного тела, коей, если верить церковникам, лишен дьявол, ибо мня себя творцом, он по делам и природе своей обречен лишь подражать, не в силах творить.

Ладонь замерла во мгновении задумчивого ожидания.

— Я был уже не молод, но и не стар… — вымолвил Раньян и вновь замолк.

Елена поднялась, оказавшись позади мужчины, прижалась к его спине, чувствуя, как тела делят взаимное тепло. Левой рукой обняла мужчину, опустив ладонь на живот, чувствуя хорошо выраженную «решетку» пресса. В правой руке женщина держала подаренную заколку, чье трехгранное острие коснулось шеи бретера, там, где биение пульса едва заметно колебало артерию и гладко выбритую кожу. Раньян чуточку вздрогнул, на секунду мышцы всего тела напряглись, словно у разбуженного кота.

— Твоя жизнь в моей руке, — шепнула ему на ухо Елена и прикусила мочку острыми зубами, скользнув кончиком языка по чуть солоноватой коже.

Мужчина еще мгновение сидел, напружинившись, словно готовый к бою гладиатор. затем чуть расслабился, откинул голову назад, принимая ласку. Елена начала целовать его шею, не отнимая, впрочем, стилет.

— И каково это? — прошептала она между поцелуями, затем прикусила сильнее, как настоящая кошка, готовая прокусить жертве позвоночник.

— Каково передать свою судьбу в мои руки?

Ее левая ладонь перешла с его живота на бедро. Так же когда-то…(кажется, века назад!) Люнна касалась Флессы Вартенслебен, лаская кончиками пальцев гладкую, словно атлас, кожу. Наслаждалась дивным чувством вожделения, которое не скованно временем и условностями, оно может быть удовлетворено ко взаимному восторгу в любой момент и потому не нуждается в спешке. Два сердца бьются в едином ритме, и нет для них суетных минут и