Оттепель - Роман Смирнов

Огневой план Лазарев знал наизусть, но смотрел на планшет всё равно. Это была привычка, а привычка держит руки, когда голова устаёт. У орудия расчёт: четверо или шестеро человек, подносящий, заряжающий, наводчик. На планшете расчёт был другой: сколько снарядов на гектар, на сколько минут, с каким переносом, чтобы к тому часу, когда стрелки полезут в воду, на той стороне не осталось целой батареи, живого пулемёта, неподавленного дота. Это Лазарев считал сам и сам перепроверял по три раза.

Ночь он провёл над планшетом. Засечки шли весь июнь. Каждый дот, каждая батарея, каждый наблюдательный пункт ложились на карту числом, и к этой ночи чисел набралось столько, что план в трёх экземплярах занимал восемь страниц убористой таблицы. Каждое число под целлулоидом стоило кому-то месяца работы. Корректировщики лежали в боевом охранении и записывали вспышки по ночам. Звукометрическая батарея ловила немецкие выстрелы на ленту и выводила позицию по разнице приходов. Кое-что приносила разведка, и за эти привязки в поиске платили людьми. Лазарев свёл всё в одну таблицу и сейчас читал её в последний раз, перед тем как пустить в дело. Лазарев не доверял ни одной строке, которую не проверил дважды. В третьем часу он нашёл ошибку: на участке гаубичного дивизиона перенос стоял на минуту раньше, чем выходила пехота, и эта минута означала, что вал уйдёт вперёд и оставит немца поднять голову как раз тогда, когда стрелок встанет в рост. Одна минута на бумаге. На той стороне реки она стоила бы взвода. Лазарев вычеркнул, пересчитал, вписал заново и пустил поправку по телефону на дивизион, и заставил начальника штаба повторить её обратно слово в слово. Потом сверял восьмую страницу, пока не позвонили и не сверили время. До начала оставалось пятнадцать минут. Он прошёл стереотрубой по немецкому берегу в последний раз. Берег молчал, спал, не знал. Над водой лежала полоса тумана, и в тумане ничего не было видно, но Лазарев смотрел не на туман. Он смотрел на точки, которых глазом было не различить, а на планшете против каждой стояло число.

В шесть ноль-ноль он снял трубку и сказал в неё одно слово.

— Группа. По плану. Огонь.

Слово ушло по проводам на батареи, и через две секунды, столько шло до дальних, земля за спиной поднялась звуком. Не выстрел, не залп. Сплошное, без промежутков, как будто небо повели по железному листу. Лазарев стоял у стереотрубы и смотрел, как немецкий берег, только что бывший полосой тумана, становится полосой земли, поднятой в воздух. Воздух дрожал, в блиндаже сыпалась с наката земля, и стереотруба мелко тряслась в руках, и приходилось ждать промежутка между дрожью, чтобы что-то разглядеть. На батареях в эту минуту работали в полный рост, не пригибаясь: немцу было нечем ответить, его прижали первым же переносом, и расчёты подавали и заряжали в том темпе, какой Лазарев заложил в план ночью, ствол за стволом, без пауз, пока подносчики не начинали падать от веса ящиков. Первые двадцать минут группа работала по переднему краю: траншеи, пулемётные гнёзда, наблюдательные пункты, всё засечённое. Телефон у локтя докладывал коротко, цифрами.

— Цель сорок. Накрыта.

— Цель сорок один. Накрыта.

— Третий дивизион. Орудие два, осечка, выбыло. Стреляем тремя.

— Принял, — сказал Лазарев. — План держать тремя. Норму добрать соседним.

Он отмечал на планшете и говорил перенос ровным голосом, без нажима. Одно орудие из ста плана не меняло: Лазарев и считал не на сто орудий, которые есть, а на девяносто, которые доживут до конца подготовки.

Контрбатарейная группа работала отдельно, своим планом. Немецкие батареи отозвались на десятой минуте, как Лазарев и считал. Не сразу: сначала они пережидали, надеясь, что это налёт, а не подготовка. Когда поняли, что подготовка, открыли огонь, и тогда их засекли по вспышкам и накрыли. Одна батарея за рекой держалась дольше других: меняла позицию после каждой серии, била с трёх точек по очереди, себя нащупать не давала. Звукометристы вели её сорок минут, считали по разнице приходов, и когда дали засечку, по ней отработал гаубичный дивизион, не по площади, а узко, в точку. Телефон сказал: «Та, что кочевала, замолчала.» Лазарев пометил время и больше о ней не думал. Дуэль шла недолго. У немцев было меньше стволов и меньше снарядов, и они это знали, и берегли и то и другое, и замолкали раньше, чем их подавляли совсем. Лазарев видел это по докладам и не радовался.

Дот на высоте сто двенадцать стоял отдельной строкой. Его засекли ещё в мае: бетонный, в две амбразуры, фронтальным огнём не берущийся. По нему работала одна Б-4. Лазарев слышал её в общем гуле, у двухсотмиллиметровой свой голос, редкий и тяжёлый, как удары в дверь. Считал про себя: третий, четвёртый. На шестом телефон сказал:

— Сто двенадцать молчит. Амбразуры сели.

Лазарев отметил время и перенёс батарею на следующую строку. На той стороне в эту минуту дот переставал существовать. Стрелки, которые через час пойдут мимо него, об этом не знали и не узнают.

В шесть сорок группа дала перенос на всю глубину сразу, и в этот разрыв, в полминуты тишины, ударил гвардейский дивизион. «Катюши» сработали один раз, по площади за вторым немецким рубежом, где в балках стояли резервы. Один залп. Над рощей встал бурый дым, машины тут же снялись и ушли в тыл по готовому маршруту, и на их месте осталась примятая трава и горелый запах. Лазарев не любил их за неточность и уважал за то, что после них на площади не оставалось ничего, что могло бы собраться и контратаковать. После залпа группа вернулась к плану.

Стрелки пошли в семь.

С НП их было видно плохо: далеко, левее, на участке триста двенадцатого полка, тёмные точки в светлой воде, лодки, понтоны, фигуры по грудь в реке. Лазарев на них почти не смотрел. Его дело было не в них, а перед ними. Огонь группы шёл валом: полоса разрывов в трёхстах метрах впереди пехоты, и каждые четыре минуты перенос на сто метров глубже, и пехота шла за этой полосой, держась на дистанции, на которой свой осколок уже не достаёт, а немец ещё не поднял головы. Триста метров. Ближе своя сталь достаёт своих, дальше немец успевает выйти из щели к пулемёту; в этом коридоре человек шёл живым. Вал держали по часам. Один раз пехота отстала, не вышла к рубежу в срок, и