Еще один шанс - Роман Фабров

— Помолчи, Олег! — громогласно рявкнул Михаил Иванович, и администратор мгновенно осёкся, вжав голову в плечи.

Худрук подошёл ближе и пристально посмотрел в полные слёз глаза Сони. Он слишком хорошо понимал: на кону стояло всё — триумфальный дебют, блестящее будущее, имя, которое только начала узнавать театральная Москва. В эту секунду в гостиничном номере решалось нечто большее, чем судьба роли Ларисы Дмитриевны.

— Рассказывай, Софья, — тихо, но очень твёрдо приказал Михаил Иванович. — Рассказывай всё как есть.

Соня, с трудом сдерживая готовые хлынуть слёзы, на одном дыхании рассказала всё как есть. Она говорила про Сергея, про аварию, про реанимационную палату, где он сейчас цепляется за жизнь, и про то, что этот простой московский таксист стал для неё самым дорогим человеком на свете.

Олег за спиной худрука лишь презрительно фыркнул и скрестил руки на груди, демонстративно покачав головой. Но Михаил Иванович слушал молча, не перебивая. Его тяжёлые седые брови сдвигались всё ближе к переносице, а пальцы непроизвольно выстукивали неровный ритм по подлокотнику кресла.

Когда девушка умолкла, в номере повисла гнетущая тишина. Худрук медленно поднялся, прошёлся по комнате, задумчиво потерев подбородок. Долго смотрел в окно, за которым шумел город. Потом вернулся к своему креслу и снова тяжело опустился в него.

Наконец он перевёл на Соню усталый, глубокий взгляд умудрённого опытом человека. Встал, подошёл к ней и мягко положил руку на плечо.

— Я понимаю тебя, Софья, — успокаивая её, заговорил Михаил Иванович, и в его голосе не было прежней командирской жёсткости. — Понимаю всей душой. Сам когда-то был молодым, сам знаю, каково это — разрываться между сценой и тем, кто тебе дорог. И как человек я бы сам купил тебе билет на ближайший поезд.

Он вернулся к столу и опёрся на него кулаками.

— Но как художественный руководитель… — он сделал паузу, тяжело вздохнул, — я ничем не могу тебе помочь, деточка. Ничем. Даже я, со всем своим авторитетом, орденами и связями в министерстве, не смогу прикрыть тебя перед чиновниками.

Михаил Иванович отошёл от стола и встал у окна, постоял так несколько секунд, потом резко обернулся.

— Если ты уедешь — «Бесприданницу» в других городах просто снимут с репертуара. Заменить тебя некем, ты это знаешь. И тогда ведомство устроит такую проверку, что мало не покажется никому. Мне не оправдать перед ними пустую сцену и сорванные государственные гастроли.

Он снова приблизился к Соне, посмотрел ей прямо в глаза.

— Поэтому сейчас, Софья, тебе придётся решать самой. Жёстко и один на один со своей совестью. Либо твоё блестящее театральное будущее, карьера и сцена… либо ты уезжаешь. Выбирай.

Соня посмотрела на худрука долгим, удивительно ясным взглядом. В эту секунду весь её страх, и даже весомое мнение Элеоноры Аркадьевны, которая сейчас потрясённо молчала, отлетели как шелуха. На кону стояла жизнь любимого человека.

— Я уезжаю, Михаил Иванович, — тихо произнесла она. — Театр — это безусловно прекрасно, но ни одна роль на свете, даже самая великая, не заменит мне живого, настоящего счастья с любимым человеком. Простите меня, пожалуйста.

Олег за спиной худрука театрально схватился за голову и возмущённо выдохнул:

— Да вы понимаете, что творите?!

Михаил Иванович медленно потер ладони, сделал несколько шагов по комнате, остановился у окна и задумчиво посмотрел вдаль. Затем обернулся к Соне, встретился с ней взглядом и, к удивлению обоих, слегка улыбнулся — грустно, но с затаённым уважением. Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо и кивнул:

— Ступай, Софья. И пусть у вас всё будет хорошо.

Соня на мгновение замерла, потом порывисто схватила его руку и крепко сжала.

— Спасибо вам, — прошептала она.

Дорога до Москвы прошла как в тумане. И вот уже за окном замелькали знакомые, умытые ранним солнцем столичные улицы. Соня не поехала домой — прямо с вокзала такси мчало её на Большую Серпуховскую, к массивному зданию Четвёртой градской больницы.

Выскочив из машины у ворот больницы, она на секунду замерла. Прямо напротив, устремляясь в чистое небо, сияли золотом купола Даниловского монастыря.

Соня никогда не считала себя набожной — более того, она была комсомолкой, много лет старательно избегала всего, что связано с религией, и даже слегка стыдилась бабушкиных наставлений. Но сейчас, перед лицом страшной беды, её пальцы сами сложились в крестное знамение. Она робко, истово перекрестилась на церковные кресты — как когда-то в далёком детстве учила её покойная белорусская бабушка.

И вдруг, сама не осознавая, что делает, Соня тихо зашептала слова молитвы — те самые, что слышала от бабушки в детстве и давно, казалось бы, забыла. Слова всплывали из глубин памяти, будто ждали этого момента:

— Господи, спаси и сохрани…

Собравшись с духом, Соня расправила плечи, сделала глубокий вздох и решительно направилась к центральному входу — навстречу неизвестности.

Соня взбежала по лестнице на этаж реанимации. В длинном коридоре, пахнущем хлоркой и эфиром, на жёсткой кушетке сидела Мария Ивановна. Она казалась осунувшейся и постаревшей сразу на десять лет: синее парадное платье с люрексом сейчас сменил простенький домашний халат под накинутым на плечи тёмным платком.

Заметив подбежавшую Соню, женщина неверяще округлила глаза, медленно поднялась навстречу — и они со слезами на глазах крепко обнялись, без слов разделяя это страшное горе на двоих.

— Приехала… Сонечка, приехала, — только и смогла прошептать Мария Ивановна, содрогаясь от рыданий. Она судорожно прижала Соню к себе, гладя её по волосам дрожащей рукой.

В этот момент тяжёлая белая дверь реанимационного отделения с шумом распахнулась, и в коридор вышел дежурный хирург. Доктор выглядел уставшим после многочасовой смены: халат слегка помялся, под глазами залегли тёмные круги. Он сурово взглянул на бледную, растрёпанную москвичку, но, присмотревшись сквозь очки, удивлённо замер. В СССР театр любили все, и хирург мгновенно узнал в столичной гостье ту самую актрису, о которой недавно взахлёб писали все московские газеты.

Соня тут же бросилась к нему, схватила за рукав халата:

— Доктор, умоляю, — она заглянула ему в глаза с отчаянной надеждой, голос дрожал. — Состояние… Какое у него состояние? Пустите меня к нему, хоть на одну минутку!

Врач снял маску, устало потёр переносицу и вздохнул:

— Слава богу, операция позади. Кризис миновал, жить будет. Переломов много, гипс, бинты, но парень крепкий, организм справится.

Он замолчал, внимательно разглядывая измученное лицо известной актрисы. Соня затаила дыхание,