Игрок - Дмитрий Шимохин

«А француз-то дрыхнет еще».

Я хмыкнул. Ну уж нет. Раз мне не спится, то и ему нечего.

Кое-как поднявшись и держась за спинку кровати, я доковылял до двери в его комнату. Приоткрыл.

Дюбуа лежал поперек постели лицом в подушку, одна нога свесилась. Одеяло сбилось в ком. Из-под него доносился ровный, с присвистом, храп.

Я огляделся, одна подушка валялась на полу, с кряхтением поднял ее и запустил в учителя.

Снаряд прилетел Дюбуа точно в затылок.

— А-а-а! — Француз подскочил. Замолотил руками, отбиваясь от невидимого врага, запутался в одеяле и сполз с кровати. — Qui? Quoi? Кто⁈

Волосы дыбом, лицо мятое, глаза выпучены. Сидел, обводя комнату диким взглядом, и никак не мог сообразить, где он и что происходит.

— Доброе утро, мсье. Точнее, добрый день.

Дюбуа наконец сфокусировал на мне взгляд. И схватился за голову обеими руками.

— Мсье… — простонал он. — Вы… вы швырнули в меня подушкой? В меня?

— В вас. Больше не в кого было.

— Это… — Он поморщился, будто каждое слово отдавалось в черепе. — Это неслыханно. Разбудить благородного человека… ударом… — Он не договорил, скривился, прижал ладонь ко лбу. — Mon Dieu, моя голова. Что за варварская страна и варварские побудки.

— Голова — это от вчерашнего. — Я кивнул на пустой графин. — Вы, мсье, вчера графин почти уговорили в одну харю. Да и там, судя по всему, мы не чай пили.

— Не поминайте вчерашнее, — глухо отозвался он, не отнимая руки ото лба. — После того, что вы… — Он осекся, поморщился. — Дайте прежде в себя прийти, а потом уж… потом я вам все выскажу.

Я насторожился.

— После чего — «того, что я»? Что я вчера? — прохрипел я.

— Внизу, мсье. — Дюбуа страдальчески махнул рукой. — Ради всего святого, внизу. У меня раскалывается голова, а вы желаете беседовать. Дайте встать.

— Ладно. Одевайтесь. Идемте вниз, поправимся да пожрем. А заодно вы мне и расскажете, чего я там вчера натворил. А то, признаться, — я помолчал, — не все помню.

Дюбуа поднял на меня мутный взгляд и вдруг, несмотря на муку на лице, губы его тронула кривая, мстительная усмешка.

— Не помните, — протянул он с непонятным удовлетворением. — Ну-ну. Оно и к лучшему, что не помните. Такое лучше и не помнить вовсе.

— А ну говори!

— Внизу, мсье. — И он, кряхтя, полез искать штаны.

Пока учитель одевался, чертыхаясь и держась за голову, я кое-как натянул сапог на больную ногу — через боль, приспустив голенище, — и мы потащились вниз. Дюбуа держался за перила, я опирался на трость. Два инвалида, краше в гроб кладут. На лестнице снизу тянуло запахом щей и чего-то жареного, в брюхе у меня заурчало.

За столами страдало купечество. Зеленые, опухшие, всклокоченные, они сидели над тарелками, и по всему залу висел стон — не то от боли, не то от раскаяния. Один держался обеими руками за виски, будто боялся, что голова отвалится. Другой, багровый, дышал через раз, уставившись в одну точку. Третий уже поправлялся — тянул из графинчика мутный рассол, морщась и передергиваясь.

Половые сновали между столами с подносами, на которых стояло спасение всей России: рассол в графинчиках, соленые огурцы, моченая брусника, квас. Кому надо было поправить голову — тем несли и покрепче.

Фонтан невозмутимо журчал посреди зала, и стеклянная крыша пропускала жидкий серый свет на всю эту юдоль похмельной скорби.

Мы с Дюбуа сели у колонны. Я — осторожно, вытянув больную ногу вдоль. Француз плюхнулся напротив и уронил голову на руки.

Подлетел половой.

— Чего изволят господа?

— Щей, — сказал я. — Горячих. Расстегаев. И… — глянул на Дюбуа, — рассолу графин.

— А мне рюмку, — простонал француз в стол, не поднимая головы. — Чего-нибудь. Умираю.

Половой понимающе кивнул — насмотрелся уже — и упорхнул.

Принесли скоро. Дюбуа опрокинул рюмку, передернулся всем телом, запил рассолом. Посидел, прислушиваясь к себе. И медленно, на глазах, начал оживать — краска возвращалась на лицо, взгляд прояснялся.

— Ну вот, — выдохнул он. — Теперь я, кажется, снова человек.

— Раз человек, — подвинул я к себе миску щей, — то рассказывай. Что я вчера творил?

Дюбуа взял огурец, надкусил. Прожевал и посмотрел на меня — уже без давешней муки, а с той самой ехидцей.

— С чего же начать, мсье… — протянул он смакуя. — Ах да. С того, как вы едва не подрались с половым.

Я застыл с ложкой.

— С каким половым?

— С таким, — с наслаждением уточнил Дюбуа. — Нет. Погодите. Это уже потом. Сначала были карты.

Он отхлебнул рассолу, собираясь с мыслями, и я понял, что вечер он помнит не подряд, а кусками — как и я, только куски у нас разные.

— Мы поднялись в тот номер, — начал он. — Где играли. И вы, мсье, сели за стол. В эдаком-то виде — раненый, бледный, рука перевязана. Все на вас уставились. А вы бросили деньги и говорите: «Сдавайте».

— Так. — Я слушал, и под его слова что-то шевельнулось в памяти. Дым. Лица, обернувшиеся к двери. Да. Было. — Дальше.

— А дальше вы стали проигрывать. — Дюбуа развел руками с явным удовольствием. — Кон за коном. Я стоял за вашим плечом и, признаться, обмирал. Думал — все, спустит все, что взял с собой, и золото… — Он осекся, глянул по сторонам, понизил голос. — И прочее. Я вас дергал за рукав. Говорил: «Мсье, довольно, уйдемте». А вы…

— А я?

— А вы отмахивались, — с укоризной сказал француз. — Как от мухи. И один раз даже — прошу заметить — велели мне, воспитателю, «не бубнить под руку». Мне! При всех!

«Ну, это я точно мог».

— А потом? — Я подался вперед. Тут-то и был провал.

Дюбуа открыл рот — и в этот самый момент над нами громыхнуло:

— О-о-о! Да вот же они! Живые!

Я обернулся.

От дальнего стола к нам вперевалку двигался человек. Здоровенный, кряжистый, с обветренным до кирпичного цвета лицом и бородой веником. Рыжеватый, с проседью. Одет богато — тонкого сукна поддевка, — но сидела она на нем как хомут на корове: широченные плечи распирали ткань, ворот был расстегнут,